Я прочищаю горло.

— Я сказал им, что сниму для них свадебное видео, — отвечаю я, молясь, чтобы она не стала расспрашивать дальше.

Но я тут же забываю обо всем, потому что она открывает пассажирскую дверь, и на меня одновременно обрушиваются две вещи: книги и кожа.

Энни вываливает на пол перед сиденьем, кажется, книг двадцать, а потом закидывает внутрь свои длинные ноги. На ней, похоже, самые короткие шорты, какие только существуют. И укороченный топ. Кожа на ногах, кожа на руках, кожа на животе. И татуировки повсюду. Даже если это тюремные наколки, как говорил Том, сделаны они отлично. И выглядят чертовски горячо. И пусть на пляже она показала еще больше, то, что сейчас все это в полуметре от меня, в тесном салоне машины…

Я с усилием отвожу взгляд вперед.

— Какие моменты ты хочешь снимать? — спрашивает она.

Я едва не отвечаю: «Для нашего домашнего видео? Да все», — но вовремя понимаю, что речь о свадьбе.

Снова прочищаю горло.

— Ты заболел?

— Я устал от твоих выходок, вот и все, — бурчу я.

— Остроумно.

Я смотрю в окно и вижу ее родителей, стоящих у начала подъездной дорожки и машущих нам. Энни вяло машет в ответ.

— Не переживайте, — кричу я им, — я присмотрю за ней и доставлю в целости и сохранности!

Они улыбаются и машут еще энергичнее.

— Увидимся через неделю! — добавляю я. — Счастливого пути! Поздравляю!

Энни что-то выкрикивает по-кантонски, и я отъезжаю от тротуара.

— Зато я нравлюсь твоим родителям. Они считают меня чертовски обаятельным, — говорю я.

— Потому что они не говорят и не понимают по-английски.

Хм.

— Может, от меня просто исходят обаятельные флюиды. Они это чувствуют.

— Твои флюиды ощущаются как грыжа, — серьезно говорит она.

— У тебя была грыжа? Ты вообще знаешь, как это ощущается?

Она задумывается.

— Сначала это легкое раздражение, как… ноющее давление, которое пытаешься игнорировать, — начинает она.

Я тяжело выдыхаю.

— А потом внезапно он прорывается внутрь…

— Теперь это «он»?

— …резкий, настойчивый и совершенно не желающий, чтобы его игнорировали. Каждое движение напоминает о его существовании. Колющая, тянущая боль, вспыхивающая в самый неподходящий момент…

— Напоминаю, ты сама меня в это втянула…

— Если пытаешься сменить позу, подстроиться или договориться с болью, — продолжает она, — ничего не выходит. Он тут. Неотступный, пульсирующий, жгучий дискомфорт, из-за которого даже простые действия становятся невыносимыми. И как только кажется, что он ослабевает, он вгрызается еще глубже — жестокое напоминание, что он надолго…

— Опять же, это все из-за тебя…

— …и, скорее всего, тебе понадобится помощь специалиста, чтобы от него избавиться.

Я обдумываю это.

— Тут есть намек на убийство?

Она пожимает плечами.

— Хирургическое вмешательство.

Я вздыхаю. Четыре вздоха за пять минут — для легких это, наверное, перебор.

— Так что ты будешь снимать?

Меня на секунду накрывает паника, потом я вспоминаю про свадьбу.

— Наверное, церемонию, клятвы и… первый танец, что ли, — говорю я. Снимать я этого не собираюсь, но это ведь и есть те моменты, которые снимают на свадьбах?

Она фыркает.

— Ты правда хочешь снять, как Том благодарит Мэй за то, что она финансирует его коллекцию чиносов и топсайдеров?

Я косо на нее смотрю.

— Ты вообще знаешь, какая ты злая?

Когда мы по-настоящему разгоняемся, ее длинные волосы начинают летать во все стороны, и она собирает их в хвост. Еще больше кожи. Кожа на изящной линии шеи. Мне нужны шоры, как у лошадей, иначе мы попадем в аварию еще до выезда на шоссе.

Энни закатывает глаза. По крайней мере, я так чувствую. Я не смотрю — на мне воображаемые лошадиные шоры.

— Только с придурками, — говорит она.

— Вроде меня и Тома?

— Ты сам это сказал.

— Ладно. Допустим, он немного козел. Но безобидный. Мы дружим с детства.

Она пожимает плечами.

— Два сапога пара.

— Это еще что значит?

— Одного поля ягоды?

— Чего?

— Подобное тянется к подобному, — пробует она.

— Это звучит еще менее понятно.

— Обсуди это с девочками, которые читают любовное фэнтези.

Я сдаюсь.

— Ты вообще читать умеешь? — не унимается она.

— Я еще и писать умею.

— Свое имя? Впечатляет.

— Диссертацию на сто семьдесят восемь страниц о науке вкуса умами.

Она слегка морщится.

— Диссертацию?

— Ага, Энни Ли. Для тебя — доктор Нико. И сейчас я в постдоке, — говорю я с плохо скрываемой гордостью.

Энни нужно время это переварить. Я почти слышу, как у нее в голове щелкают нейроны.

— Умами? Типа глутамат натрия?

Я не удивлен, что она вспомнила именно это. Большинство людей связывают умами именно с ним — пятым базовым вкусом наряду со сладким, кислым, соленым и острым.

— Это один из примеров, да. Еще пармезан, анчоусы и некоторые сушеные грибы. Я заинтересовался этим, когда строгал пармезан на кухне у мамы и понял, что не могу толком описать его вкус. Он соленый, да, но там есть что-то еще, более глубокое.

— И что изучает наука об умами? — требует она, потому что требует всего: времени, внимания, ответов. Последних крох моего рассудка.

— Химические взаимодействия между… — Я перехожу в режим объяснений для широкой аудитории. — Между соединениями, отвечающими за вкус умами. Например, глутаматами. Глутамат натрия — это мононатриевая соль глутаминовой кислоты. Еще мы изучаем ферментацию, выдержку и медленное приготовление, которые естественно усиливают вкус.

— Типа кимчи?

Я киваю.

— Именно. Кимчи, соевый соус, мисо, рыбный соус — все они богаты умами.

Она делает паузу, обдумывая.

— Забавно, как десятилетиями белые демонизировали глутамат натрия, а сами уплетали пармезан за обе щеки.

Я смотрю на нее. Во взгляде появляется что-то острое. Почти вызов.

— Ага, — медленно говорю я. — Целые кампании на псевдонауке и расистской истерии. «Синдром китайского ресторана» сделали поводом для шуток, пока западные шефы купались в глутаматах из трюфельной пасты и выдержанных стейков.

— Точно, — говорит она. — А теперь он в каждом пафосном кулинарном видео.

— В каждом модном дегустационном меню.

— У каждого белого парня, который думает, что рыбный соус — это дерзко.

Мы смотрим друг на друга.

Она одобрительно мычит, и у меня ощущение, будто я прошел какой-то тест.

— Значит, ты занимаешься пищевыми системами.

— Ага. И не только.

Она снова мычит.

— Неужели я совершил невозможное? — спрашиваю я. — Впечатлил вечно невпечатленную Энни Ли?

— Пять минут в поисковике? Вряд ли.

— Шесть или семь лет исследований и экспериментов, но ладно.

— Так ты можешь объяснить вкус «синий»?

После пляжа на выходных я всерьез зациклился на этом вопросе. Стараюсь держаться в режиме понятных объяснений.

— Он синий из-за искусственного пищевого красителя. Называется «Синий номер один». Именно он красит язык, — говорю я, стараясь не выдать чрезмерный энтузиазм, чтобы Энни не растерзала меня за занудство. — Сам вкус создается смесью ароматизаторов с фруктовым профилем. Там есть ананас, банан и вишня. — И добавляю: — Плюс вкус детских воспоминаний.

— И не только, — бормочет она.

Несколько секунд мы молчим.

— Молния, пойманная в летнюю ночь, — говорит она наконец.

Я улыбаюсь. Вот эту сторону Энни Ли я не ненавидел в школе.

— Красиво.

Она фыркает. Почти комично.

Вскоре город в зеркале заднего вида становится все меньше, и начинается безрадостная пустота трассы.

— Так чем сейчас занимается великая Энни Ли? Лауреат престижной премии? Профессор университета? И то и другое?

Она косится на меня. Плечи напрягаются. Подбородок вздергивается с вызовом.

— Я писатель.

— Это же то, чем ты хотела заниматься еще в школе, да?

Энни пожимает плечами.