— Хм. Круто, — говорит она, а потом добавляет: — А какая у тебя та плохая татуировка, о которой Том говорил на пляже?

Я пожимаю плечами и чувствую, как горит шея сзади. — Просто глупая шутка. — Я отхожу, пока она не начала расспрашивать дальше. Вряд ли она смотрит «NakedReactions”, но проверять я не собираюсь.

Чуть позже я как раз рассказываю о занятиях и исследованиях, которыми занимался здесь, когда слышу:

— Это я вижу Николаса Джаннуцци?

Черт. Только не он.

— Вот же урод, — бормочу я себе под нос. Оборачиваюсь, уже напрягшись всем телом. — Привет, Тирни, — выдавливаю я.

К нам неторопливо подходит мужик, чья кожа всегда напоминала мне творог.

— Николас, что ты делаешь в Дареме? Разве ты не должен быть в Нью-Йорке? Поваром на раздаче в оливгардене на Таймс-сквер, да? — Он хихикает над своей дурацкой шуткой.

Я тяжело вздыхаю, смиряясь с неизбежным. Поворачиваюсь к Энни, чтобы представить их, и с удивлением замираю: она на него вообще не смотрит. Она изучает меня, нахмурив тонкие брови. Взволнована.

— Энни, это профессор Дэмиен Тирни. Он был моим научным руководителем целую минуту. — Пока я его не послал. Я смотрю на Тирни, который, как и ожидалось, уже облизывается, глядя на чертовски притягательную женщину рядом со мной. — Тирни, это Энни Ли, моя…

Если потом я разберу этот момент, то пойму, что следующая минута — это хладнокровный силовой ход страшной Энни Ли. За считанные секунды она считывает мой язык тела и тон, анализирует его сальный взгляд и те двадцать слов, что он успел сказать, понимает, что он кусок дерьма, решает, что мне нужна защитница Энни, и выбирает способ — разорвать его в клочья.

— Девушка, — заканчивает она за меня.

От нее будто исходит тихая вибрация опасной энергии. Тирни выглядит разочарованным. Еще сильнее — когда Энни смотрит на его протянутую руку и не берет ее. Вместо этого она смотрит на него сверху вниз, хотя ниже его почти на пятнадцать сантиметров.

— Значит, вы тот самый «бывшая звезда», который застрял в Дьюке на последние сорок лет, — говорит она без тени стыда.

У нас с Тирни одновременно отвисают челюсти.

Похоже, именно в этот момент я слегка влюбляюсь в Энни «Господь Мой И Спаситель» Ли.

Он приходит в себя через пару секунд.

— Мне всего сорок лет, — выдавливает он.

— А, — говорит она. То есть: я знаю, но хотела вас унизить.

Я не выдерживаю. Обнимаю ее за шею и притягиваю к себе. Она берет мою руку, сцепляет наши пальцы и подносит их к губам. От этого поцелуя меня прошивает насквозь.

Тирни моргает.

— Ну и как там в оливгардене на Таймс-сквер? Разогреваешь замороженные хлебные палочки?

У меня все еще горят уши, когда он так со мной говорит, но женщина под моей рукой словно окружила нас силовым полем из ножей и колючей проволоки.

— Вообще-то я постдок, — говорю я. — Работаю с одними из лучших ресторанов в мире.

Он фыркает.

— Ого, послушайте его. Наверное, ты там свой среди кухонных работяг. Забудь!

Стыдно признаться, но это пробивает силовое поле. Я морщусь. Я даже забыл включить свой академический голос — наверное, потому что последние дни провел с человеком из родного города.

Впрочем, уже не важно.

Энни делает шаг вперед.

Тирни — шаг назад.

На секунду мне кажется, что Энни сейчас раскроет челюсти, как змея, и проглотит его целиком. Вместо этого она оскаливается и начинает рвать его на части словами.

— Каково это — сорок лет штамповать одни и те же исследования, на которые никто не ссылается? — шипит она. — Руководить студентами, которые перерастают вас еще до выпуска. Смотреть, как они строят карьеру вашей мечты, пока вы торчите здесь, пересказывая конспекты лекций из девяностых. — Обожаю, что она выбрала именно это десятилетие, чтобы его добить. — Должно быть, отрезвляет. Или вы убедили себя, что пожизненная должность — это синоним значимости.

Тирни будто сдувается, а Энни становится только острее и опаснее.

— Вот, наверное, ваш настоящий научный проект — понять, как оставаться важным, когда мир давно пошел дальше. Но ничего, ваше имя все еще где-то всплывает… пусть даже только в благодарностях. Может, однажды в вашу честь назовут мусорный бак в кампусе. Хотя, скорее всего, тот, что стоит в подвале службы утилизации.

Я что, парю над землей? Я смотрю вниз, проверяя. Потом мне становится жалко этого бедолагу — грустного Дэмиена Тирни — и я притягиваю Энни обратно.

— Убери когти, милая, — шепчу ей на ухо и целую в макушку. — Нам пора, — говорю я Тирни, который выглядит так, будто его только что выпотрошили. — Надеюсь, у вас и дальше будет посредственная жизнь.

Я уводил Энни из здания.

— Нико, — смеется она.

— Это было чертовски горячо, — говорю я, затаскивая ее за угол. — Самое горячее, что я видел в жизни.

Я нахожу огромный куст, тяну ее за него, прижимаю к стене здания и целую так, что она теряет голову.

Она сразу впускает меня, ее руки взлетают к моим волосам, горячий язык скользит в мой рот. Двигается так же уверенно и яростно, как только что расправлялась с Тирни. Я обхватываю ее за спину, выгибаю к себе, чувствую ее грудь у своей груди. Все это лихорадочно, резко и совершенно неприлично для белого дня.

— Черт, — бормочу я, отрываясь.

Она смотрит на меня с припухшими губами, темные глаза блестят и горят. Сжимает мою рубашку в кулаке и тянет обратно.

Я не сопротивляюсь, сразу захватываю ее рот, почти проталкивая язык внутрь.

Когда я снова пытаюсь отстраниться, она ловит мою нижнюю губу зубами. Держит, пока я двигаюсь, и этот легкий укус отзывается прямо в паху. Я упираюсь лбом в ее лоб, пытаюсь отдышаться. Теперь я понимаю ее зависимость от адреналина, потому что меня уносит от того, как она разгоняет мне пульс.

— Я мог бы сейчас разорвать тебя у этой стены, — признаюсь я.

Она смеется и слегка качает головой.

— Плохая идея, — шепчет она.

Но обнимает меня. Я кладу голову ей на плечо, а она перебирает пальцами мои волосы.

— Ты в порядке?

Эти три слова заставляют меня расплавиться или разлететься на тысячу бабочек.

— Офигенно.

— Да кем он себя возомнил вообще? — Она все еще злится за меня, пока мы едем к дому, и я ни за что не смог бы объяснить, какое это сумасшедшее чувство — оказаться по эту сторону ярости Энни Ли.

— Если честно, ты все точно сказала, — говорю я. — Именно так. Он был моим научным руководителем секунд десять, пока я не понял, какой он придурок. Преподавал у меня и вечно ходил с обидой на весь мир. Кажется, Дьюк взял его как подающего надежды молодого профессора, но его исследования так ни во что и не вылились. Видимо, хватило ровно на пожизненную должность, раз он до сих пор там.

Она фыркает.

— Как ты это поняла? — требую я. — Как ты сразу вычислила, что он такой урод?

— Он выглядит как человек, который обхватывает ртом весь носик питьевого фонтанчика.

Машину ведет в сторону — я хохочу так, что руль дергается.

— Почему он так на тебя взъелся? — Энни такая сердитая, что хочется ее пощекотать.

— Потому что я был лучше него, — признаюсь я. — Умнее. Отличные оценки. Меня приняли в одни из лучших аспирантур в стране — Корнелл, Массачусетский технологический, Стэнфорд. А потом он решил поумничать, когда узнал, что я выбрал нестандартную специализацию. Химия еды многим не нравится. И когда я решил идти в Нью-Йоркский университет. Он хороший, но не «самый лучший». — И платили аспирантам там меньше всех, особенно по меркам жизни в Нью-Йорке.

— Вперед, Рыси, — бормочет Энни с энтузиазмом человека в очереди на досмотр в аэропорту. — Почему ты выбрал Нью-Йоркский?

— Мама заболела, — говорю я. — Хотел быть ближе к дому. Это было вскоре после смерти отца, я запаниковал. Я бы вообще бросил мечту о аспирантуре и пошел работать на кухню где-нибудь рядом с Бенсонхерстом, если бы не поступил в Нью-Йорке.

— О. — Энни тянется и сжимает мое колено. — Прости, я не знала. Сейчас с ней все в порядке?