— Не надо, — тихо говорит она, перебивая меня. Наконец отводит взгляд. — Я не хочу.

И тут Джино ставит перед нами два стейка с сыром в булке.

— Дейви только что приготовил. Прямо с гриля. Приятного аппетита.

Мы бормочем слова благодарности, а Энни одаривает Джино своей ослепительной улыбкой. Настоящей.

— Так как ты ему во всем этом помог? — быстро спрашивает она, как только он уходит, мгновенно возводя новую стену.

Я не отвечаю.

— Энни. Ну пожалуйста.

Огонь в ее глазах вспыхивает снова.

— Я тебе не «ну пожалуйста».

Я тяжело выдыхаю.

— Ладно. — Мне тут не победить. — Я рассказал ему об одной химической реакции.

Она откусывает огромный кусок сэндвича.

— Обалдеть, — говорит она с набитым ртом. — Это невероятно вкусно.

Я киваю, потому что так и есть.

— Эта реакция происходит, когда белки и сахара взаимодействуют при высокой температуре, создавая сотни вкуснейших соединений. Я объяснил ему основные принципы и дал советы, как улучшить сэндвичи.

— Например?

Я жую и глотаю. И правда, вкус потрясающий.

— Надо помнить, что подрумянивание — это хорошо. Я сказал ему брать тонко нарезанный рибай, потому что прожилки жира быстрее вытапливаются и усиливают румяную корочку. Разогревать плиту как следует. И жарить небольшими порциями, чтобы получалась правильная корочка. Если мяса на плите слишком много, пойдет пар, а он мешает реакции и подрумяниванию.

— И ты просто зашел сюда, как Робин Гуд, и все это ему выдал?

Я пожимаю плечами.

— Вроде того. Я недолго встречался с одной девушкой, которая жила неподалеку. Часто заходил сюда, когда приезжал. Вот и разговорились.

— Милый поступок.

Я смотрю на нее.

— Несмотря на тот дикий образ, который ты себе обо мне придумала, я вообще-то хороший человек, Энни.

— Похоже, эта доброта распространяется на всех, кроме меня, — холодно говорит она.

— Господи, Энни, я хочу извиниться за то, что сказал на пляже, но ты не даешь.

— Потому что дело не только в этом. И даже не в десятой части того, за что тебе стоило бы извиниться. Так что мне это не нужно, Нико, — рычит она.

Я смотрю на нее.

— О чем ты вообще говоришь?

— Забудь, — опасно тихо говорит она. — Я сказала, мне это не нужно.

— У меня от тебя уже голова кругом, — говорю я, проводя руками по волосам. После поездки они и так в полном беспорядке. — Это уже слишком.

— Тогда отстань.

Она с грохотом опускает ладони на стол. Я почти жду, что у нее сейчас иголки вырастут, как у мультяшного дикобраза. Впервые я ясно вижу татуировки на костяшках ее пальцев. На правой руке выбито слово PLUM. На левой — масти карт: на указательном пика, на среднем черва, на безымянном бубна, на мизинце трефа.

— Ладно, — говорю я.

Потому что она права. Мне правда стоит отступить. Моя жизнь и без того уже сплошной цирк. Мне только не хватало добавить в резюме пункт «защитник сексуальной заклятой врагини».

Наша машина не заводится на стоянке у придорожного сервиса где-то посреди глуши в Мэриленде, и Энни рядом со мной буквально дрожит от едва сдерживаемого восторга.

— Только не начинай, Энни.

— Ой, но я обязана.

— Сдержись.

— Не думаю, что смогу.

— Постарайся.

— Я же говорила, — пищит она.

Я тоже не выдерживаю.

— В последний, черт возьми, раз, Энни, у меня не было никакого выбора с этой чертовой машиной, так что хватит уже, ясно?

Она пытается подавить ухмылку и не может.

Я достаю телефон и набираю прокатную компанию.

— Пойду куплю сладостей, — говорит Энни, выпрыгивая из машины и оставляя меня в тишине.

Через несколько минут я наконец кладу трубку и пытаюсь заставить давление снизиться.

— Самое раннее, когда мы сможем к вам приехать, — восемь тридцать утра, — бодро щебетала сотрудница, будто я выиграл в лотерею проката машин. — Но мы забронировали вам номер примерно в шестнадцати километрах отсюда. Это отель наших партнеров. Вам просто нужно добраться туда самим.

Я отключился раньше, чем успел сорваться на бедную сотрудницу или вышвырнуть телефон в окно.

Я устраиваюсь ждать Энни и уже открываю почту, чтобы найти утешение в словах Али. С первой же строчки, где она пишет, что то, чем я занимаюсь, это очень круто, меня пронзает гордость.

И у меня снова встает.

Мысли в голове звучат как мантра: только не вздумай отправить коллеге фото своего члена.

Я начинаю печатать.

От: [email protected]

Кому: [email protected]

Вот уж спасибо, Али. Такое я слышу нечасто. Я про работу.

Хотя странных и неприличных отзывов о моем хозяйстве хватает. Забавно, что от тебя — ни разу.

И мне не нравится, когда ты так о себе говоришь. Расскажи еще, только теперь без жесткости к себе. Расскажи, чем сияет Али.

Я начну.

1. У тебя потрясающее чувство слова.

2. Такое чувство слова, что у меня [скрыто для служебной переписки].

3. Я совершенно не думаю о том, как ты выглядишь, каждый раз, когда я [скрыто для служебной переписки].

Когда я нажимаю «отправить» — по сути, текстовую, почти служебно-недопустимую версию фото члена, — снаружи раздается шум.

Я смотрю в окно, налево… и давление подскакивает так резко, что эрекция съеживается, а о здоровье становится тревожно. Но под тревогой есть кое-что совсем другое. Грубый, первобытный импульс: мое. Защищать.

Решаю разобраться с этим позже, выскакиваю из машины и бегу к Энни. Вся она — метр с небольшим — стоит нос к носу с разъяренным мужиком моего роста. Только он выглядит так, будто с пеленок питался одними стероидами.

— Энни, милая, — вклиниваюсь я, — отойди.

И она, и этот тип поворачиваются ко мне.

Ее губа уже начинает презрительно изгибаться, когда он рычит:

— Твоя она? Скажи ей, пусть купит мне новую…

— Пошел ты, перекачанный мешок просроченного протеина, — огрызается Энни, полностью игнорируя меня и делая шаг вперед, будто не весит вдвое меньше него.

От этой ярости я застываю.

— Ты врезался в эту бедную женщину и споткнулся о собственное раздутое эго, — продолжает она, — а теперь ноешь из-за своей газировки? Возьми себя в руки.

И тут я замечаю позади нее пожилую азиатскую пару. Оба вдвое меньше Энни. Женщина сжимает белую трость для незрячих. Они явно напуганы.

Я молча становлюсь рядом с ними, за спиной у Энни.

Она тычет пальцем мужику в лицо.

— Иди покачай ответственность, придурок. Хочешь новый напиток? Выжми его из своей мерзкой майки, пропитанной креатином.

Он моргает, ошеломленный, будто в его мозгу выбило предохранители от того, что его словесно размазали.

— Ты че…

Мы втроем позади Энни немного расслабляемся. Похоже, ситуация уже под контролем. Я на секунду думаю, вмешаться ли или просто подержать ее воображаемые серьги.

— Что, язык проглотил? — рявкает Энни, раскинув руки. — Только что сопел и топал, как накачанный бизон, а теперь связать двух слов не можешь?

Я машинально смотрю вниз. Ступни у него и правда комично маленькие.

— Давай, беги к своему Мустангу, — я закрываю лицо рукой, — и катись обратно в ту помойку-зал, откуда приехал. Выпаривай из себя этот токсичный мачизм.

Он мотает головой.

— Психованная су… — начинает он, и у меня темнеет в глазах.

Я делаю шаг вперед.

— Осторожнее.

Я сам удивляюсь своему голосу. В нем металл и угроза. Обычно я из тех, кто просит добавить маршмеллоу и предлагает обсудить рейтинг всех версий Человека-паука.

Он переводит взгляд с меня на Энни.

— Может, у тебя и больше мышц, — говорю я, показывая на нее, — но она спалит твой Мустанг.

Он снова качает головой и уходит, бормоча себе под нос.

Я оборачиваюсь к Энни, проверить, не ранена ли она, но она уже рядом с пожилой парой. Говорит с ними мягко, успокаивающе, на кантонском.