Но бархан сменялся барханом, песок простирался до горизонта, пустыня там, далеко впереди, сливалась с небом. Никаких следов Соти-Сарая. Ничего похожего. Поначалу Агата, понимая, что час на лодке — не то же самое, что даже и три часа медленным лошадиным шагом, не беспокоилась. Но жара усиливалась, путала мысли, навевала странные, причудливые видения — в далекой дымке у горизонта возникали то моря, то странное сияние… Но никаких городов. Ничего. Только жара, давившая на нее словно на обычного человека. Жара, усталость, желание заснуть…

Глаза сами собой закрывались, как Агата ни боролась с дремотой. В очередной раз она моргнула — и очнулась лишь в момент, когда едва не выпала из седла. Казалось, слева бархан был больше. Сколько они прошли? Почему тяжело дышать и так хочется пить?

Клинок глубоко вдохнула. Холод не беспокоил ее, а вот жара очень даже. И они непонятно где… Она натянула поводья. Кое-как слезла с уставшей, измотанной лошади — и стащила за собой раненую, слабо застонавшую от прикосновений. Ноги не слишком хорошо держали, и Агата опустила мухасиб на песок. Подумала и принялась стаскивать седло. Лучше бы вместо еды попросила палатку…

На седло можно опереться, а попоной прикрыть голову от палящего солнца. Можно уложить рядом раненую, дать ей воды и, прикрыв глаза, обратиться к тонкой кости, ждущей своего часа под кожей предплечья. Тча поможет. Даст шанс подняться в воздух, увидеть, где город…

Чернота потекла в артефакт. Укутала его, вызывая слабый зуд под кожей — и дремотная слабость навалилась, увлекая в свои глубины.

Очнулась Клинок от ощущения чужого взгляда. Открыла глаза, перекатилась, вскакивая на ноги… И поняла, что вокруг все еще пустыня, уже стемнело, а рядом с ней стоит старик в белых одеждах. Знакомый старик. Тот самый исчезнувший с улицы Соти-Сарая. Как он тут оказался?

— Кто ты?

— Путник, — говорил старик в этот раз лишь с небольшим акцентом, — увидел других разумных и решил узнать, все ли в порядке. Пустыня коварна.

Агата глубоко вздохнула, успокаивая тяжело бьющееся сердце.

— В каком направлении Соти-Сарай?

Старик без промедления указал рукой куда-то вглубь пустыни.

— Вы забрали на юг, так что путь туда будет долгим. К тому же стоит выпить и поесть… Если хочешь, то я отведу тебя к оазису. О нем мало кто знает, но тут совсем недалеко. Есть и вода, и еда, и немного зелий. Подмога уставшим путешественникам. Подкрепишь силы и пойдешь дальше.

Клинок тряхнула головой, пытаясь прогнать шум в ушах. Как назло, вода во фляжке закончилась, как и зелья.

Она оглянулась. Утомленная лошадь лежала на песке, раненая свернулась у снятого седла, тяжело дыша. Вот кому еда и вода не повредят.

— Что за это хочешь?

Старик развел руками.

— Нужно помогать друг другу, так что ничего. Но ты — чужестранка, и я не знаю тебя. Она — мухасиб, и наверняка нападет, едва откроет глаза. Я же стар и уже давно способен лишь на иллюзии и на всякие мелочи. С одной из вас я смогу совладать, но не с обеими сразу, потому провести смогу или тебя, или ее. Выбирай. Можешь попытаться заставить, конечно, но моя смерть тебе не поможет.

Агата потерла глаза, чувствуя, как пульсирует под кожей активированный амулет. Тча чувствовал зов, но ему нужно было время, путь-то неблизкий, даже напрямую. Мысли путались, усталость и отвратительные ощущения в теле мешали думать.

— Вода. Еда. Прохлада и лекарства. Можешь просто взять, что нужно, и вернуться сюда, я не в обиде. Или посадить мухасиб на лошадь — и я поведу ее за собой, а ты останешься тут.

Клинок глубоко вдохнула, выдохнула — и покачала головой.

— Не знаю, Визирь ли ты или кто-то из его подручных, не знаю, чего хотел от нас в Соти-Сарае, кроме задержания Доминики, и чего хочешь сейчас, но проваливай. Я не собираюсь оставлять ее и тебе не отдам на растерзание. Спасибо за участие и помощь, но дальше мы сами.

— Смотри, я могу и оскорбиться. Мало ли когда вас найдут… А пить ведь хочется сейчас.

— Не искушай, — мрачно бросила Агата, — и проваливай прочь.

Старик склонил голову.

— Стоит ли так рисковать из-за одной чужестранки? Ты ведь можешь остаться в этих песках, умереть под безжалостным солнцем, ничего не добившись и подведя всех. Идем. К чистой холодной воде, горячей сытной еде, мягкой постели…

Голос старика отдалялся. Прохлада влаги во рту, вода, смывающая кровь и усталость, мягкий топчан, легкое одеяло и полная безопасность придвинулись, охватили разум.

Агате нужно все это. Нужно выжить, нужно быть сильной чтобы исполнить свой долг, чтобы защитить сотни, тысячи доверившихся ей жителей Некроса. Чтобы посольство увенчалось успехом, чтобы удалось остановить церковников и их безумные идеи, не дать исчезнуть неосветленным магам и не позволить энергии пяти Истоков вырваться в мир. Это куда важнее, чем одна жалкая мухасиб, еще и пытавшаяся ее прикончить…

Вот только Клинок знала: этой женщине она могла помочь. Что будет с Некросом и с церковью — покрыто мраком, все «великие деяния» могут случиться, а могут и нет, а две жизни — вот они, рядом.

Тьма может забрать их. Иврейн властна над всеми… Но пока она ничего не требовала, и Клинок хотела помочь. Может быть просто потому, что когда-то, пусть и чуть в иных обстоятельствах «враги» пытались помочь и ей самой.

Иврейн не просила смерти, но она, ее тьма, была рядом, жила внутри. Клинок прикоснулась к черной энергии, окутывая ей разум, заполняя всю себя — и отбрасывая в сторону чужое влияние.

— Вон из моей головы, — холодно проговорила она, шагая к старику, — проваливай, тварь!

Тот склонил голову — и Агата утонула в глубине его глаз. Словно смотрела в лицо кому-то невыразимо древнему и могущественному… Миг — и наваждение прошло. Старик не двинулся с места, но его взгляд изменился.

— О правителях Некроса говорили разное в разные времена, — негромко произнес он на языке некромантов, — но никогда не слышал об их человечности и наивности. Будешь первой, Агата.

— Откуда ты знаешь наш язык? Мое имя? — Клинок призвала костяное лезвие и прислонила к шее старика. — Отвечай!

— Все равно ведь не ударишь, — усмехнулся тот. — Странные нынче времена… Впрочем, может, оно и к лучшему. Если ты ищешь союза с моим народом, — старик перешел на фроантийский, теперь говоря совсем чисто, — то мы с тобой не враги, коллега.

Агата нахмурилась.

— Коллега? Кто ты?

— О, думаю, ты поняла.

— Визирь? С предателями дел не имею и ни в чем помогать не буду.

Старик усмехнулся.

— Да я и не просил. И — нет, неверно. Хотя двигаешься ты в правильном направлении. Впрочем, мы даже заочно не представлены… Не думаю, что мое имя тебе что-то скажет, Агата. Ты все-таки дитя… Впрочем, как и все остальные, даже ваши оттягивающие свою смерть неушедшие. Я — Избранник. Ты — сосуд Иврейн, я — Сатора. Признаться, сначала я хотел посмотреть не на тебя, а на свою вернувшуюся ученицу, но не удержался, захотел узнать, под чьей рукой Некрос восстал из пепла. Грядет буря, и пески не защитят от того, что принесут ветра… Уже приносят. И пусть мой народ не хочет войны, она все равно придет в свой час.

Агата склонила голову, борясь с наивным желанием спросить: «А вы не врете?» Может старик и был Избранником — кто-то же из йохров должен им быть, так? — но она понятия не имела, как подтвердить это. Или опровергнуть.

— Замечу, что будь я тем, кого ты зовешь Визирем, то пленил бы тебя спящую или вовсе подставил бы еще в Соти-Сарае чтобы не мешала моим планам. Но решай сама, — старик легко пожал плечами. — Можешь мне поверить, можешь попытаться проткнуть клинком или остаться тут… Хотя замечу, что последнее сделает всю твою затею бессмысленной — время и женщины, и ее дитя на исходе. Я могу помочь, но не посреди песков.

— Я не знаю, чего вы хотите. И отдать ее вам может оказаться участью хуже смерти.

Старик усмехнулся.

— А когда-то предложению помощи радовались и принимали его с благодарностью… Впрочем, я понимаю тебя и, признаюсь, не стал бы помогать, сделай ты иной выбор. Лучше сила в руках наивного и сострадательного, чем расчетливого и целеустремленного. Я не причиню вреда. Ни тебе, ни ей. Клятва мага. Фарад. Я больше не прошу выбирать, а предлагаю пойти со мной вам обеим.