Слева от меня, опустившись на колени прямо в грязь и пепел, Лиза творила своё чудо. Её пальцы вплетали корни и камни в живой, пульсирующий щит. Её сила была силой самой земли — древней, терпеливой, несгибаемой.

Справа Дамиан, инквизитор, своим серебряным клинком выжигал скверну, и его тихие молитвы звучали в грохоте боя, как удары молота по наковальне. А за моей спиной, прикрывая самый уязвимый сектор, стоял мой лучший капитан. Мой друг.

— Гриша, правый фланг! Продавливают! Твари лезут через овраг! — рявкнул я, отбивая когтистую лапу, что метила мне прямо в лицо.

— Будет сделано, командир! — донёсся его уверенный, спокойный голос, который я знал уже десять лет. Десять лет бок о бок.

Я доверял ему как самому себе. Григорий Верницкий прошёл со мной огонь и воду, делил последнюю флягу с водой в раскалённой пустыне и последнюю краюху чёрствого хлеба в зимнем походе. Он был моей правой рукой, моим твёрдым плечом, человеком, которому я без раздумий доверил бы свою жизнь. И свою спину.

Я развернулся, чтобы обрушить на новую волну тварей, хлынувшую из Разлома, огненный шторм. И в этот самый момент, когда всё моё внимание было сосредоточено на враге впереди, острая, ледяная боль пронзила меня под левой лопаткой. Она была настолько неожиданной, настолько чужеродной в этом пекле, что я на долю секунды замер, не веря собственным ощущениям. Это была не когтистая лапа твари. Не случайный осколок камня. Это был выверенный, точный, профессиональный удар клинка. Удар, нанесённый с силой и знанием того, куда нужно бить.

Мир качнулся. Огненный вихрь вокруг меня дрогнул, потерял форму и опал, как сдувшийся пузырь. Я пошатнулся, и только инстинкт заставил меня удержаться на ногах. Медленно преодолевая сопротивление разорванных мышц и оглушительный шок, я обернулся.

Григорий стоял в одном шаге от меня. Его меч был в моей крови. А в его глазах…

Это были не глаза моего друга. Не глаза воина, с которым мы делили победы и поражения. В них плескался холодный, чужой свет Разлома, и не было ничего, кроме застарелого, ядовитого презрения и фанатичной уверенности.

— За нового бога, Михаил, — прошипел он, и в его голосе я услышал то, чего никогда не замечал раньше: зависть. Густую, как смола. — И за мир, в котором не будет таких, как ты.

Кровь ударила мне в голову, заглушая боль. Это было не просто предательство. Это было кощунство. Осквернение всего, во что мы верили.

И прежде чем я успел что-то сказать, его гвардейцы, те, что стояли с ним плечом к плечу, развернулись и с холодной эффективностью ударили в спины нашим солдатам, защищавшим малый круг. Лязг стали смешался с короткими, удивлёнными хрипами тех, кто ещё секунду назад доверял своим товарищам.

— Миша! — крик Лизы пронзил даже грохот боя.

Я видел ужас и неверие на её лице, видел, как она рванулась ко мне, но ритуальное поле, державшее Разлом, вспыхнуло, приковывая её к месту. Она была якорем этого мира и не могла его бросить.

В тот же миг, повинуясь инстинкту, Агафья, стоявшая у края круга, ударила ладонью о землю. Перед Лизой взметнулась стена из переплетённых, шипастых корней — отчаянный, инстинктивный барьер. Верницкий увидел это. Его губы скривились в усмешке. Он понял, что до Лизы ему так просто не добраться. И тогда он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел торжество. Сейчас целью была не Лиза, а я.

— Всегда в твоей тени, Михаил! — выплюнул он, и его голос дрожал от ненависти. — Великий Белозёров! Герой Приграничья! Даже она… даже земля выбрала тебя! Но сегодня ты умрёшь здесь, на коленях, как собака. И я лично вырву твоё сердце!

Ярость выжгла боль дотла. Я вырвал его меч из своей спины, отшвырнув его в сторону, и взревел, как раненый зверь. Мой собственный клинок вспыхнул с новой, неистовой силой.

— Ты сдохнешь за это, мразь! — прорычал я, бросаясь на него.

Мы сошлись в жестоком танце смерти. Он был быстр, его удары, усиленные мощью Разлома, были тяжелы, как удары молота. Но я дрался на чистой, незамутнённой ярости. Кровь заливала мне глаза, каждый вдох отдавался острой болью в пробитом лёгком, но я не замечал этого. Мой мир сузился до его фигуры, до его ненавистных глаз. Мы рубились среди хаоса, бывшие друзья, ставшие смертельными врагами.

И тут произошло нечто странное. Воздух вокруг меня, Лизы, Дамиана и Агафьи дрогнул, исказился, словно отражение в воде, по которой провели рукой. Рёв битвы вдруг стих, превратившись в глухой, далёкий гул. Я увидел, как твари и предатели замерли в неестественно медленном движении, будто попали в густой кисель.

Дорохов стоял чуть в стороне, его единственная здоровая рука была вытянута вперёд, пальцы сложены в сложный знак. Вокруг его ладони пространство мерцало и плыло. Он создал «карман», временной пузырь, вырвав нас из потока битвы на несколько драгоценных секунд.

— Лиза! — его голос прозвучал спокойно и властно. — Лечи!

Она не заставила себя просить. Её ладони легли на мою спину, и я почувствовал не просто исцеление. Это был удар. Мощный, почти невыносимый поток чистой магии Жизни хлынул в меня. Это была не тонкая струйка, латающая рану, а бурная река, наполняющая меня до краёв. Боль отступила, сменившись пульсирующим жаром. Ткани стягивались, кровь останавливалась. Но вместе с этим в меня вливалась чужая, дикая сила. Сила самой земли. Я чувствовал её, как огонь в венах, как грозу, запертую в груди. Я стал сосудом, который вот-вот разорвёт от этого дара.

— Отойди от него, мразь! — услышал я голос Дамиана. Он выскочил из нашего «кармана» и встал между мной и Верницким, отвлекая его на себя. Его серебряный клинок засиял, отбивая удар за ударом. Но Григорий, обезумевший от близости цели, не обращал на него внимания.

— Ты не скроешься, губернатор! Бездна ждёт твою душу! — рычал он, пытаясь обойти инквизитора.

Я поднялся на ноги. Силы покидали меня, перед глазами плыли тёмные круги. Но под этой слабостью, под болью, бурлила сила Лизы. Подарок и проклятие. Энергия, которой не было выхода. Я сделал шаг, выходя из-под защиты Дорохова.

Мир снова обрушился на меня всей своей звуковой и зрительной яростью.

Верницкий увидел меня. На его лице отразилось хищное торжество. Отшвырнул Дамиана в сторону и бросился ко мне, занося меч для последнего, рубящего удара. Он видел перед собой раненого, истекающего кровью врага. Но не видел заряд, который в меня только что заложили.

Но я был быстрее. Вложил в этот удар всё, что у меня осталось. Позволил силе, что дала мне Лиза, смешаться с моим собственным огнём. Сжёг всё: боль от предательства, ярость за павших товарищей, свою отчаянную любовь к женщине за моей спиной, остатки своего магического резерва и её дар. Всё до последней капли. Я не стал использовать клинок. Просто вытянул руку вперёд.

Огненный хлыст, плотный и яркий, как расплавленное солнце, сорвался с моих пальцев. Он был не просто багровым. В нём пульсировали зелёные искры жизни, и он двигался с яростью самой природы. Он просвистел в воздухе, оставляя за собой шипящий, обугленный след, и ударил Верницкого точно в шею.

На мгновение его голова отделилась от тела и повисла в воздухе, окружённая огненным ореолом, на лице застыло удивлённое, почти детское выражение. А потом тело рухнуло на землю, а голова покатилась в сторону, оставляя за собой дымящийся след.

Сила оставила меня окончательно. Опустошение было абсолютным. Словно из меня вырвали не только магию, но и саму душу. Ноги подкосились, и я упал на колени, а затем завалился набок. Рана в спине, наспех залатанная Лизой, снова открылась, и я почувствовал, как горячая кровь впитывается в холодную землю. Тьма подступала к краям сознания.

Последнее, что я увидел, прежде чем всё померкло, как Иван Дорохов встал надо мной, закрывая меня своей широкой фигурой от остального мира. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах горел холодный огонь.

— Я прикрою, — услышал я его тихий, уверенный голос. И мир погас.

Время остановилось. Нет, оно умерло. Секунду назад мир был наполнен грохотом битвы, лязгом стали, криками и рёвом пламени. А потом я увидела, как Михаил падает. И всё исчезло. Все звуки утонули в оглушительном, белом шуме в моей голове, похожем на вой метели в заброшенном доме.