Во дворе под навесом Степан проверял оружие. Он методично, без единого лишнего движения, точил свой огромный топор из чёрного железа, от которого шарахалась любая нечисть. Рядом с ним лежали аккуратно завязанные мешочки с заговорённой солью для кругов и для отпугивания мелких тварей.

Над крышей неслышно скользила тень. Это Филин расставлял свой дозор. Я видела, как сойки, наши верные глаза и уши, бесшумно перелетали с ветки на ветку, занимая посты по всему периметру. Они не годились для длительных наблюдений, но как система раннего оповещения были идеальны. Малейший шорох, малейшее движение чужака — и их тревожный стрекот разнесётся по всему поместью.

Даже духи дома готовились. Лукерья укрепляла обереги. Старые, выцветшие от времени защитные вышивки на ставнях она подновляла свежими стежками. Втыкала в косяки дверей и оконных рам свежие рябиновые ветки.

А потом я увидела, как она медленно обходит ограду, рассыпая по земле тонкую дорожку маковых зёрен и соли. Древняя защита: любая кикимора или мелкая тварь остановится, чтобы пересчитать их до единого, и не сможет войти до рассвета. Против крупных чудовищ это не поможет, но отсечёт хотя бы мелочь.

Тихон ворча, обходил каждую комнату, проверяя целостность защитных рун, вырезанных на балках. Банник наглухо запер свою баню изнутри и не отзывался. А Овинник, как потом рассказывал Степан, впервые за три столетия добровольно подмёл гумно.

Михаил отправил с кречетом послание в Усть-Рубежный и Агафье. Он просил помощи. В таком составе, как сейчас с четырьмя магами, нам будет очень трудно противостоять тварям Разлома, которые становились лишь сильнее с каждым новым посаженым семенем.

Он подозревал, что последнее семя дастся нам тяжело, и решил позвать на подмогу губернский гарнизон с магами.

Когда с делами было покончено, мы с Михаилом остались одни у камина в кабинете. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, за окном выла метель, хотя был ещё разгар лета. Последняя ночь перед концом. Так или иначе.

Я смотрела на огонь и меня прорвало. Я говорила и говорила, раскрывая ему тайны рода Стрешнёвых. Страшные тайны, из-за которых мы, теперь рискуя жизнью, сажаем сад защиты. Тайны, которые держала в себе всю жизнь моя бабушка, которые были высечены на страницах родовой летописи, полились из меня ровным, тихим потоком. Я рассказала ему всё: про ошибку и вину моих предков, про Разлом как следствие их гордыни, про триста лет расплаты, что несли женщины моего рода.

Он слушал молча, не перебивая, его лицо в свете камина казалось высеченным из камня. Михаил просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько понимания и боли, что мне не нужно было слов.

Когда я замолчала, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Михаил даже слова не сказал после моей исповеди. Не упрекнул, не стал обвинять мой род с таком страшном преступлении. Он молчал, обдумывая мои слова. Но я чувствовала, что он думает не о постыдной тайне рода Стрешнёвых, а о защите Чёрного ручья.

— Значит, завтра мы либо исцелим мир, либо… — глухо произнёс он.

— Либо умрём, пытаясь, — закончила я за него.

Это была не бравада, а просто сухая констатация факта. Третьего не дано, отступать нам некуда. За нами вся империя. Если мы сдадимся сейчас ― то через несколько дней твари Разлома разбредутся по всей империи.

Он придвинулся ближе и накрыл мои холодные пальцы своей тёплой ладонью. А потом притянул меня к себе и поцеловал. Это был не просто поцелуй. Это была клятва, прощание и обещание одновременно. Долгий, глубокий, солёный от слёз, которые я даже не заметила. В нём была вся горечь наших потерь и вся отчаянная надежда на завтрашний день.

Когда он отстранился, в моей голове вспыхнули строчки из маминого письма, которые я знала наизусть: «Помни, дочка. Ты не просто Хранительница. Ты Жизнь и Стихия. Ты Земля и Небо».

И в этот самый миг за окном всё стихло. Внезапно и противоестественно. Прекратился вой ветра, замолчал лес, который до этого стонал и скрежетал. Наступила абсолютная, мёртвая тишина.

Второе правило Приграничья ударило в виски набатом: «Никогда не доверяй тишине».

Что-то страшное приближалось даже быстрее, чем мы рассчитывали.

Тишина длилась всю ночь. Ни воя, ни треска, ни единого звука из-за контура. Мы с Михаилом так и просидели до рассвета в кабинете, не сомкнув глаз, ожидая удара, который не последовал. И это пугало сильнее любой атаки.

А на рассвете вместо тварей Изнанки к воротам «Чёрного ручья» подъехал обоз совсем иного рода.

Я стояла на крыльце, когда Степан, дежуривший у ворот, прибежал с докладом. Лицо у него было такое, будто он увидел привидение.

— Барыня, — выдохнул он, упираясь руками в колени. — Там карета с имперскими гербами. Четыре верховых в сопровождении и солдаты. Человек двенадцать.

Мой желудок провалился куда-то вниз, под рёбрами свернулась холодная змея. Комиссия. Та самая, о которой предупреждал Дорохов.

Михаил уже стоял за моей спиной. Я почувствовала, как его рука коротко, ободряюще коснулась моего локтя.

— Впускай, — велела я Степану, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы ждали гостей.

Тяжёлые ворота распахнулись, и во двор вкатилась громоздкая чёрная карета, лакированная до зеркального блеска. На дверцах золотом сияла двойная печать: меч и весы Священной канцелярии, а рядом — всевидящее око Тайной канцелярии. Два ведомства разом. Это было плохо.

Первым из кареты вышел высокий, сухопарый человек в тёмно-синем мундире. Лицо узкое, бледное, с тонкими губами, сжатыми в нитку. На груди серебряный знак Священной канцелярии. Он окинул двор быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на пучках рябины у ворот и рунах на притолоке.

За ним, тяжело ступая, спустился коренастый мужчина средних лет в штатском, но с военной выправкой. Тайная канцелярия. Его глаза, маленькие и цепкие, как у хорька, мгновенно нашли Михаила и задержались на нём с плохо скрытым недовольством.

Следом появились помощники инквизиции двое молодых людей в скромных рясах. У одного на поясе висела связка серебряных ампул, у другого толстый гроссбух и писчее перо. Записывать каждое слово. Отмечать каждый жест.

Солдаты остались у ворот, но расположились так, чтобы перекрыть выход. Я отметила это краем глаза и заставила себя не показывать тревогу.

— Княжна Елизавета Викторовна Стрешнёва? — голос синемундирного оказался таким же сухим, как его лицо.

— Она самая, — я спустилась с крыльца, держа спину прямо. — С кем имею честь?

— Статский советник Ледовской, Священная канцелярия Его Величества. — Он слегка, едва заметно наклонил голову, но глаза его оставались холодными. — Коллежский асессор Щукин, Тайная канцелярия. Мы прибыли по поручению двух ведомств.

Щукин, тот самый коренастый хорёк, выступил вперёд и без приглашения развернул плотный свиток, перехваченный алой лентой.

— Месяц назад из столицы в ваши земли был направлен инквизитор первого ранга отец Дамиан для проведения расследования, — зачитал он ровным, канцелярским голосом. — Отец Дамиан не прибыл в пункт назначения. Связь с ним утеряна. Орден Инквизиции требует ответа.

— Далее, — подхватил Ледовской, не давая мне вставить слово. — В столице получены сведения о том, что графиня Клара Августовна Полякова и барон фон Риттер арестованы по обвинению в государственной измене и чёрном колдовстве. Однако расследование не завершено. Ряд показаний указывает на возможное применение запрещённых магических практик непосредственно в вашем поместье, княжна.

— Каких именно практик? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Некромантия, — произнёс Ледовской, и это слово упало между нами, как камень в колодец. — Призыв мёртвых. Манипуляция Разломом.

Я почувствовала, как за моей спиной Михаил чуть подался вперёд. Жар его сдерживаемой стихии лизнул мне затылок, но он сдержался. Я с облегчением вздохнула.