— Значит, мы не будем с ними воевать, — произнесла я, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Нет, — Михаил поймал мой взгляд. — Мы будем играть по их правилам. Но заставим их играть на нашем поле. Они требуют формальностей? Мы завалим их формальностями. Требуют доказательств? Мы дадим им такие доказательства, что они подавятся.

— Они хотят оспорить моё право на перстень, на имя, — напомнила я.

— И мы докажем, что твоё право старше их канцелярии на триста лет.

План родился сам собой, чёткий и простой. Мы не будем оправдываться. Мы будем демонстрировать силу.

Когда мы вернулись в гостиную, обед уже подходил к концу. Ледовской протирал губы салфеткой, Щукин откинулся на спинку стула с видом сытого хорька.

— Надеюсь, вы хорошо пообедали, господа, — произнесла я, останавливаясь у стола. Мой голос звучал ровно и спокойно. — Перед тем как мы продолжим осмотр, я хотела бы уладить недоразумение по поводу моего права на родовой герб.

Я кивнула Михаилу. Он вышел и через минуту вернулся, неся в руках тяжёлый, окованный железом ларец с бабушкиным архивом. Он поставил его на стол с глухим стуком, от которого подпрыгнули ложки.

Я достала из-за пояса маленький ключ, отперла замок и подняла крышку. Запах старой бумаги, сургуча и времени наполнил комнату.

— Это, господин Ледовской, — я осторожно извлекла первый свиток, — владенная грамота, дарованная роду Стрешнёвых императором Петром Алексеевичем в 1721 году. За особые заслуги в усмирении «диких земель». Вот подпись и личная печать Государя.

Я развернула пожелтевший, но прекрасно сохранившийся пергамент. Ледовской подался вперёд, его глаза загорелись неподдельным интересом. Он достал из кармана пенсне и склонился над документом.

— Невероятно… Какая сохранность…

— А это, — я достала следующий, ещё более древний на вид документ, — договор, заключённый первым Стрешнёвым, хранителем этих земель, с местными духами и заверенный первым епископом Приграничья. Он датирован 1189 годом. Договор подтверждает право моего рода быть не просто владельцами, а Хранителями.

Я выкладывала на стол один документ за другим: родовые книги, записи о посадке первых деревьев, указы о назначении Стрешнёвых пограничными стражами. История моего рода ложилась на стол весомыми, неоспоримыми доказательствами.

Ледовской был покорён. Для него, человека системы и бумаги, эти древние пергаменты были высшим авторитетом. Он смотрел на меня уже не как на подозреваемую, а как на живую часть истории.

Щукин, видя, что его атака на мою легитимность провалилась, побагровел.

— Документы — это хорошо, — прошипел он. — Но они не отменяют главного обвинения. Обвинения в тёмной магии. Мы должны провести магическую экспертизу. Удостовериться, что сила, которой вы пользуетесь, не исходит от Разлома. Что она не является ересью.

Это была идеальная в своей простоте ловушка. Если я откажусь — значит, мне есть что скрывать. Если соглашусь — он надеялся, что моя магия проявит себя как нечто пугающее, дикое, что легко можно будет назвать некромантией. Он хотел увидеть, как я вырываю из земли мёртвые корни или разговариваю с тенями.

Я посмотрела на Михаила. Он едва заметно кивнул. Играем дальше.

— Я согласна, — произнесла я спокойно.

Щукин на мгновение опешил. Он явно ожидал споров и препирательств. Ледовской с интересом посмотрел на меня.

— Я готова продемонстрировать вам природу своей силы, — продолжила я, обводя их взглядом. — Прямо сейчас. Прошу следовать за мной во двор.

Повернулась и пошла к выходу не оглядываясь. Я чувствовала их взгляды спиной: удивлённый — Ледовского, растерянный — его помощников, и злобный, предвкушающий провал — Щукина.

Они хотели увидеть мою магию. Что ж, они её увидят.

Я собиралась дать им представление, которое они запомнят на всю жизнь.

Двор встретил нас холодным, серым светом. Это был мой театр, моя сцена, а комиссия — придирчивые зрители в первом ряду. Щукин предвкушал провал, Ледовской жаждал сенсации, а двое помощников с любопытством и опаской готовились протоколировать чудо или ересь. Михаил встал чуть позади меня, у крыльца. Он не вмешивался, но его присутствие было осязаемой поддержкой за моей спиной.

— Итак, господа, вы хотели увидеть мою магию, — произнесла я, останавливаясь посреди двора. — Вы привыкли к магии формул и жестов. Моя сила иная, она в земле под вашими ногами.

Я повела их к старому розарию у южной стены дома. Там среди ещё крепких кустов, один зачах. Его листья пожелтели, бутоны поникли, не успев распуститься. Он умирал.

Я опустилась на колени прямо на холодную землю. Закрыв глаза, я прикоснулась пальцами к сухой почве у корня. Я не читала заклинаний, а просто слушала. Чувствовала слабую, прерывистую пульсацию жизни в корнях, отравленных какой-то гнилью. Потянулась к этой жизни своей волей, своим теплом. Посылала в больной корень поток чистой, живой энергии, взятой от земли вокруг, от себя. Шептала ему без слов: «Живи. Борись. Твоё время ещё не ушло».

И на глазах ошеломлённой комиссии, произошло чудо. Медленно, неохотно, один из самых поникших бутонов дрогнул и начал поднимать головку. Желтизна на ближайших листьях отступила, проступая робкой зеленью. Растение не исцелилось полностью, на это нужны были бы часы, но оно перестало умирать.

Я поднялась и отряхнула ладони. Ледовской изумлённо выдохнул.

— Это… магия Жизни, — сказал он, и в его голосе было неподдельное восхищение.

— Именно, — подтвердила я. — Но моя сила дуальна. Она не только даёт, но и забирает.

Мой взгляд упал на густой куст дерезы, пробившийся у самого фундамента. Непрошеный гость, пьющий соки из земли, предназначенной другим. Я протянула к нему руку не касаясь.

И снова — никаких слов. Только приказ, но на этот раз я не делилась теплом. Я отзывала его, говорила растению: «Твой срок вышел. Усни». Это был холодный, спокойный, как работа садовника, срезающего сухую ветку порядок.

Куст вздрогнул. Листья, только что налитые силой, поблекли. Стебель потерял упругость и начал клониться к земле. За несколько секунд он потемнел, съёжился и превратился в сухой, безжизненный комок, который мог рассыпаться от одного прикосновения.

Щукин издал торжествующий хмык.

— Вот оно! Уничтожение жизни по одной лишь воле! Это ли не некромантия?

— Вы видите здесь мёртвых, асессор? — холодно спросил Михаил за моей спиной. — Княжна убрала сорняк или вы предпочитаете, чтобы ваши садовники делали это с помощью латинских заклятий?

Щукин захлебнулся возражениями, но я его уже не слушала.

— Жизнь и Смерть — это не всё, — сказала я, поднимая руку. — Главное — это Граница.

Я сосредоточилась, вливая силу.

— Что происходит? — нервно спросил Ледовской.

— Не знаю, — бледнея, пробормотал маг. — Сила запредельная. Прибор не рассчитан на такую мощность. Он сейчас…

Договорить он не успел. Хрустальная сфера с оглушительным треском лопнула, осыпав его осколками. Помощник вскрикнув отшатнулся. Из медной подставки повалил едкий дымок.

Воцарилась оглушительная тишина.

Ледовской был бледен как полотно. Он смотрел на меня со смесью ужаса и благоговения, а Щукин расплылся в злобной, торжествующей улыбке.

— Вот и всё, — выдохнул он. — Аномально высокий всплеск магической энергии. Это даже не уровень боевого мага. Такая сила не может быть природной! Это прямое основание для немедленного задержания и полной изоляции до выяснения! Солдаты!

Двое солдат у ворот взяли ружья на изготовку. Но в этот самый момент скрип ворот заставил всех обернуться. Во двор медленно въезжала крестьянская телега, запряжённая старой гнедой кобылой. На козлах сидела Агафья, её лицо было непроницаемой маской. А в самой телеге на ворохе сена, полусидел-полулежал человек в чёрной, пыльной рясе.

Он был худ, бледен, под глазами залегли глубокие тени. Но когда он поднял голову, его взгляд был острым и ясным, как клинок. Он опёрся на посох и с помощью Агафьи медленно, с видимым усилием, спустился на землю.