Там, где только что была лишь кровь и пыль, стоял тонкий, едва достающий мне до колена росток. Его листья из тончайшего серебра слабо дрожали, издавая мелодичный звон. Второе серебряное дерево встало. Оно было слабее первого, бледнее, но оно было живым. Якорь закрепился.

Обратно по тропе мы шли, тяжело опираясь друг на друга. Магическое истощение давило на плечи свинцовым грузом.

На крыльце дома нас встретила Варя. Экономка всплеснула руками, окинула взглядом наши измазанные сажей и грязью лица, и тут же потащила на кухню, непрерывно ворча о «бедовых хозяевах, которым спокойно не сидится».

На дубовом столе нас уже ждали две глубокие миски. Варево внутри было густым, зеленоватым и пахло так резко, что защипало в глазах.

— Ешьте до дна, — строго приказала Варя, подвигая ко мне ложку. — И чтоб ни капли не оставили!

Знаменитый рецепт Приграничья «Похлёбка Хранителя», состоящая из семи особых трав, собранных на заре, которая варились в крутом костном бульоне. Вкус был отвратительно горьким, но стоило мне проглотить первые две ложки, как туман в голове рассеялся. Это варево не только проясняло разум и восстанавливало физические силы, но и давало надёжную защиту от любого ведьмовского морока на целые сутки.

Про то, как действуют цветы Первого дерева, я ещё опасалась рассказывать Михаилу, да и цвело оно не постоянно. А действие сухих цветов я ещё не успела проверить.

Едва мы закончили с едой, как в кармане моей юбки нагрелся весточный камень. Видимо, Иван с вестями и так быстро.

Извинившись, я поднялась к себе в спальню и сжала тёплый голыш в ладони.

— Слушаю, Иван, — дрожащим от нетерпения голосом произнесла я.

— Это не Иван, это Агафья Хмелевская, Иван настроил мой весточный камень на твою частоту, так на всякий случай, — голос нашей местной травницы и ведуньи, звучал срывающимся шёпотом, напрочь лишённым её обычной уверенности. — Лиза, беда.

— Что случилось, Агафья? Нечисть прорвала кордоны?

— Хуже, — выдохнула травница. — Я пошла за болотным мхом к Туманному болоту и нашла в канаве человека. Думала, мертвяк, а он дышит. Едва-едва, но дышит.

— И что в этом такого страшного? Ты не справляешься с лечением? Требуется моя помощь? Так, я готова, вместе выходим.

— Ты не понимаешь, Лиза, — голос Агафьи задрожал. — На нём ряса, а на шее массивный серебряный крест Ордена и лежал он на твоей земле.

— Ты не понимаешь, Лиза, — голос Агафьи задрожал. — На нём ряса и на шее массивный серебряный крест Ордена. Это инквизитор, Лиза. Столичный инквизитор в наших краях! Но и это не всё.

Я затаила дыхание, чувствуя, как холод подбирается к сердцу. Эмиссар, посланный проверить меня на использование чёрной магии, пропал в Приграничье. В совпадения я не верила, особенно в такие. Значит, это он на моей земле.

— Его раны… — продолжила Агафья, и в её голосе прозвучал неподдельный ужас. — Они не от когтей. Его жгли Огнём Пустоши.

Весточный камень в моей руке похолодел. Огонь Пустоши. Магическое, незримое пламя самой Изнанки, которым могли управлять только высшие твари Разлома… или Чёрные пробуждатели.

Неужели дело рук мачехи? Не захотела оставлять всё на волю инквизиции и поспособствовала тому, чтобы меня в любом случае признали виновной. Не в некромантии, так в убийстве эмиссара Ордена.

Я бежала по коридорам усадьбы, не обращая внимания на то, что подол платья всё ещё испачкан землёй после посадки Семени. Ворвавшись в малую гостиную, я с ходу выпалила:

— Агафья нашла инквизитора на нашей границе у Туманного болота. Он ранен Огнём Пустоши.

Михаил, читавший книгу из бабушкиной библиотеки, резко выпрямился. Лицо его окаменело.

— Так вот куда он делся. Наконец-то стало понятно, — процедил он сквозь зубы, откладывая книгу. — Выехал из столицы давно, в твоей усадьбе так и не появился, а он получается у Агафьи отлёживается. Надо ехать в имение ведьмы.

Мы оседлали коней и помчались к деревне, так быстро, как только позволяла ночная дорога. Ветер холодил влажное от пота лицо, но внутри меня всё сжималось от дурного предчувствия.

Дом Агафьи встретила нас густым, удушливым запахом жжёной полыни и кровохлёбки. Но сквозь ароматы лечебных трав пробивался другой, страшный запах мёртвого пепла, так пахла Изнанка.

Раненый лежал на широкой лавке, укрытый чистыми холстинами. Это был мужчина средних лет с измождённым, суровым лицом. На стуле рядом валялась его прожжённая ряса, а на впалой груди тяжело тускнел массивный серебряный крест Ордена.

Я подошла ближе и содрогнулась. Огонь Пустоши не оставлял обычных ожогов с волдырями. Кожа на боку и плече инквизитора почернела и пошла трещинами, сквозь которые пульсировало бледное, больное свечение. Магическое пламя пожирало его изнутри.

Агафья, бледная и уставшая, непрерывно меняла припарки.

Вдруг инквизитор заметался на лавке. Его веки дрогнули, обнажив белки глаз.

— Тьма… — прохрипел он в бреду, цепляясь непослушными пальцами за край холстины. — Тьма пришла изнутри, не снаружи…

Мы с Михаилом переглянулась. Мороз пробежал по коже. В этот момент дыхание раненого сорвалось на кашель. Его неожиданно ясные глаза, сфокусировались. Взгляд заскользил по бревенчатому потолку, по лицу Агафьи, по мне, и, наконец, остановился на Михаиле. Точнее, на его тёмно-зелёном мундире губернатора Приграничья с серебряным шитьём.

Инквизитор резко выбросил вперёд здоровую руку и мёртвой хваткой вцепился в рукав Михаила. Я видела, как трудно далось ему это движение.

— Вы… власть здесь, — выдавил он. Голос звучал тихо, прерываясь тяжёлым дыханием. — Слушайте, губернатор. Нападение было организовано не тварями Изнанки, а людьми. Вы должны знать это.

Михаил наклонился ближе, придерживая его за плечо:

— Кто это был, святой отец? Кто использует Огонь Пустоши?

— С той стороны… — Инквизитор захрипел, из уголка его губ потекла тёмная струйка. Глаза закатились, хватка ослабла, рука безвольно соскользнула с мундира, и инквизитор со стуком рухнул обратно на лавку, вновь провалившись в спасительное беспамятство.

— Держится на одной вере и моих отварах, — мрачно констатировала Агафья, вытирая руки полотенцем. — До утра может не дожить.

Тяжёлый топот копыт за окном разорвал тяжёлую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием инквизитора. Кто-то уверенно осадил коня прямо у крыльца. В окно я успела разглядеть массивный силуэт жеребца особой приграничной породы. Лохматого, широкогрудого, с ногами-тумбами, не боящегося ни болотных топей, ни мелкой нечисти. На таком ездил только один человек в окру́ге.

Дверь со скрипом распахнулась, впуская в избу клубы ночного тумана и высокую, широкоплечую фигуру. На пороге возник генерал Иван Дмитриевич Дорохов.

Он снял фуражку, стряхивая влагу с волос, и вдруг замер, окинув взглядом тесную горницу. В его тёмных глазах мелькнуло явное удивление.

— Михаил Андреевич, Елизавета, — его глубокий баритон заполнил всё пространство избы. — Не ожидал вас здесь увидеть в такой час.

— А вы какими судьбами, Иван Дмитриевич? — прищурился Михаил.

Генерал кашлянул в кулак, его взгляд скользнул по фигуре Агафьи и замер на её лице.

— Доложили, что на границе неспокойно. Приехал… — ровным тоном ответил он, но всё же запнулся, подыскивая ответ, — проведать раненого.

Это была откровенная ложь. Слухи в Приграничье, конечно, разлетались быстро, но не настолько, чтобы отставной генерал примчался из своего поместья быстрее нас. Дорохов явно не собирался говорить при нас, зачем явился на самом деле.

Агафья, всё это время вытиравшая руки тряпицей, молча подошла к нему. Она не смотрела на нас. Травница достала из кармана передника небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, и вложила его в широкую ладонь генерала.

— Принимать, как всегда, — тихо, но твёрдо сказала она.

Их пальцы соприкоснулись, и Иван не убрал руку сразу. Он смотрел на уставшее лицо Агафьи, на выбившуюся из косы прядь волос. И его взгляд задержался на ней чуть-чуть дольше, чем позволяли строгие правила приличия. В этом тяжёлом, немигающем, почти физически ощутимом взгляде генерала было такое пламя, от которого Агафья вдруг стушевалась, отвела глаза и поспешно отступила обратно к раненому.