— Земля стонет, — сказала она тихо. — Разлом тянет её в себя. Чем ближе, тем сильнее.

С каждым шагом гул нарастал. Из едва слышимого он стал отчётливым — низким, непрерывным, похожим на гудение огромного колокола после удара, который никак не хочет затихнуть. Он забирался в кости, в зубы, в основание черепа. Моя магия отзывалась на него тревожно, как собака, почуявшая чужого. Она ворочалась внутри, напрягалась, пыталась понять, откуда исходит угроза.

Мы вышли на широкую, абсолютно голую поляну. Восемь наших серебряных Их листья не шевелились, потому что ветра не было, но они мягко, пульсирующе светились, в такт друг другу, словно восемь сердец, которые бились как одно.

Они образовывали почти замкнутый барьер света, и только в одном месте оставался разрыв — пустое, мёртвое пятно земли, где должно было взойти девятое семя. Место, которое ждало меня.

За этим разрывом, в сотне метров, воздух клубился и искажался. Там была сама рана — пульсирующая фиолетовая чернота, из которой тянуло могильным холодом.

Гул достиг своего пика. Он больше не был просто звуком, он стал давлением, которое вдавливало меня в землю. Я остановилась в центре круга, на месте последнего семени.

А за ним, в ста метрах, там, куда я боялась смотреть, воздух клубился и рвался. Разлом пульсировал — огромный, фиолетово-чёрный, похожий на рану в самой ткани мироздания.

Михаил встал передо мной, лицом к Разлому. Дамиан и Агафья заняли позиции по бокам, образуя треугольник защиты. Дамиан — справа, рука на мече. Агафья — слева, её губы снова зашевелились, и я видела, как слабое свечение разлилось от её ладоней по земле.

Я была в его сердцевине. Опустилась на колени.

Земля под руками была холодной и мёртвой. Но глубоко, очень глубоко, я почувствовала — живое. Слабое, задушенное, но живое. Оно ждало. Оно цеплялось за существование из последних сил и ждало.

Я достала последнее семя. Оно лежало на моей ладони — маленькое, невесомое, светящееся тем же тихим серебристым светом, что и восемь Деревьев вокруг.

Земля гудела. Разлом дышал. Время пришло.

Иван Дорохов

Я не люблю ждать. Никогда не любил. В армии я научился многому: терпению на марше, хладнокровию под огнём, умению спать на мёрзлой земле и просыпаться отдохнувшим. Но ожидание в тот момент, когда ты уже расставил фигуры и перевернул доску, — это особая пытка. Ты знаешь, что где-то там, в нескольких верстах от тебя, идут люди, за жизнь которых ты несёшь ответственность. И ты ничего не можешь сделать, кроме как держать линию.

Я держал. Невидимый пространственный карман, в котором я разместил наблюдательный пункт, висел над западным склоном на высоте птичьего полёта. Отсюда я видел всё.

Тропы, которые я переписал этим утром, лежали внизу как раскрытая книга. Ложные маршруты уводили в болото, настоящие были заперты моими людьми. Авангард культа должен был прийти с севера, так донесла разведка ещё ночью, а разведка у меня не ошибается.

Они пришли в четверть девятого.

Я увидел их раньше, чем они вышли на открытое место. Они выдали себя тем, что тишина в лесу изменилась. Живой лес всегда реагирует на чужих. Птицы замолкают, ветер меняет направление, даже листья, кажется, перестают шевелиться. Когда ты сроднился с лесом, то ты чувствуешь приближение врага спиной раньше, чем глаза его замечают.

Их было двенадцать. Разведывательная группа с прикрытием. Шли грамотно, рассыпным строем, дистанция между людьми правильная, интервалы выдержаны. Офицер у них был неплохой. Я сразу выделил его. Невысокий, жилистый, в чёрном плаще с серебряной окантовкой по вороту. Двигался уверенно, без суеты, держал группу взглядом, а не командами. Хороший командир. Жаль, что он выбрал не ту сторону.

Я сжал меч и молча отдал приказ. Голосовые в пространственном кармане не работают, потому что звук не выходит наружу. Я отдал приказ через систему знаков, которую мы отработали за три дня до выхода. Три коротких сигнала через складку воздуха тихих, как хлопок крыльев. Первый отряд услышал.

Бой начался и закончился чуть больше чем за минуту. Это не преувеличение, я засекал.

Мои ветераны вышли из пространственных карманов со всех четырёх сторон одновременно. Противник не успел перестроиться. Одиннадцать человек были нейтрализованы, прежде чем авангард понял, что его окружили. Двое убиты те, кто успел потянуться к оружию. Девятеро профессионально обездвижены без лишнего членовредительства. Среди раненых с нашей стороны только один. Получил ерундовый скользящий удар кинжалом по предплечью.

Офицера брали отдельно. Я спустился к тому моменту, когда мой лучший боец по работе с одиночными целями уже фиксировал его на земле. Офицер не ругался и даже не пытался вырваться. Он просто лежал, смотрел в небо и молчал. Это меня насторожило больше, чем если бы он сопротивлялся.

Фанатики всегда молчат. До определённого момента.

Я присел рядом на корточки и внимательно посмотрел на него. Молодой, лет тридцати, не больше. Лицо почти красивое, если бы не эта мёртвая пустота в глазах. Такой взгляд я видел раньше у людей, которые давно уже решили для себя всё главное и цену своей жизни в том числе.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Молчание было мне ответом.

— Чин?

И снова молчание.

— Сколько человек в основной колонне?

Он улыбнулся краями губ, как человек, который слышит вопрос, не имеющий к нему никакого отношения.

Я распрямился. Огляделся. Старший в группе смотрел на меня вопросительно: мол, что делать? Остальные бойцы молча ждали. Девятеро пленных лежали рядком, связанные. Они тоже молчали. Это было нехорошее молчание.

— Обыщите всех, — приказал я. — Каждый шов, каждый гвоздь на подошве. Всё, что найдёте, ко мне.

Пока бойцы работали, я снова посмотрел на офицера.

Серебряная окантовка на вороте плаща была не просто украшением. Я пригляделся. Тончайшая резьба по металлу. Символы, которые я уже видел раньше на алтарях и на телах жертв. На стенах разрушенных деревень, которые культ оставлял за собой, как подпись под картиной.

— Ты офицер «Чёрного Рассвета», — утвердительно произнёс я. — Третий круг посвящения, если я правильно читаю знаки на вороте. Это значит, что ты не просто солдат. Ты знаешь что-то важное. И ты знаешь, что я это знаю.

Он перевёл взгляд с неба на меня. Первый раз за всё время.

— Вы опоздали, — сказал он тихо, почти ласково. — Что бы вы ни планировали, вы уже опоздали.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это единственное, что вам нужно знать.

Старший в группе положил передо мной на землю содержимое обысков. Я смотрел на него долго. Стандартное снаряжение, ничего примечательного. Кинжалы, верёвки, полевые пайки и одна вещь, которая не вписывалась в общую картину. Маленький кожаный тубус, запечатанный чёрным воском с оттиском печати. Я знал эту печать.

Письменный приказ с печатью Ночного Пастыря.

В руках у меня оказалась бумага, которую никто не должен был мне отдавать. Я сломал печать и развернул. Прочёл. Мотнул головой, приводя мысли в порядок. Мне показалось, что неправильно понял. Прочёл ещё раз.

Мышцы в здоровой руке напряглись сами по себе. Я умею держать лицо, но сейчас это потребовало усилий. Настоящих усилий.

Офицер следил за мной, и в его молчании теперь было ожидание. Он хотел увидеть мою реакцию.

Я сложил бумагу и спрятал в нагрудный карман. Выпрямился.

— Пленных в карман на северном склоне, — приказал я спокойно. — Этого — отдельно, с тройной охраной.

— Есть, — сказал я ровно. — вытянулся в струну старший группы.

— И пришли ко мне Барсукова.

Барсуков был моим лучшим магом-следователем. Человек с редким и неприятным даром — он умел читать следы намерений в пространстве вокруг человека. Не мысли, а намерения. Разница принципиальная. Даже в мыслях можно солгать, а в намерениях почти невозможно.

Офицер встал сам, без помощи, хотя руки у него были связаны за спиной. Распрямился и посмотрел на меня сверху вниз спокойно и без страха. Он был на голову выше.