Почти сразу я нашла то, что искала: подробные инструкции по созданию Первого Сада. Страницы пестрели сложными чертежами, геометрическими расчётами и предупреждающими рунами. По мере чтения волосы у меня на затылке начали шевелиться.

Я наивно полагала, что три посаженных семени — это уже победа. Но бабушкины записи гласили: чтобы щит работал в полную силу и закрыл границу от тварей Разлома, нужно посадить все девять семян. Выстроить идеальное кольцо.

И самое страшное, что с каждым новым ростком Изнанка будет сопротивляться всё яростнее. Земля у Разлома мертва, и пробить её магией Жизни будет стоить колоссальных усилий. Моих усилий и, возможно, даже жизни, если маг не подготовлен.

Но главное открытие ждало меня в конце главы: «Девятое семя замыкает круг, — писала моя бабушка чётким, убористым почерком. — Оно не взойдёт лишь от одной Земли. Чтобы выковать замок на вратах Изнанки, Жизни потребуется Стихия. Огонь, который не сжигает, а закаляет. Двое должны влить силу одновременно, став единым целым».

Я откинулась на спинку стула, прижав пальцы к губам. Вчерашний спонтанный резонанс с огнём Михаила… Это была не просто удача. Это семена Первого Сада нам показывали, что нам предстоит сделать в конце.

Отложив этот гримуар, я взяла другой, в потрескавшейся тёмной обложке. Это был расширенный бестиарий из личных дневников прапрапрадеда, описывающий иерархию тварей Разлома. Я принялась жадно вчитываться в строчки, пытаясь систематизировать врагов и найти их уязвимые точки.

Вчера я полагалась на удачу и Божью помощь, дальше так действовать нельзя. Надо выучить тех, кто может появиться из Разлома, чтобы помешать посадить оставшиеся шесть семян.

Прадед делил тварей Изнанки на три категории: низшие, средние и высшие.

Низшие, неразумные твари нападали стаями и брали числом. Они действовали примитивно, но от этого не менее эффективно. К ним относились уже знакомые мне древоточцы — тупая гниль, сотканная из мёртвого дерева и отравленной земли.

А также серые стриги — слепые летучие твари размером с ворона, нападающие плотными чёрными тучами и способные своими острыми как бритва клювами обглодать зазевавшегося человека до костей за пару минут.

Но были и такие, как туманники, которые встретились нам на пути в имение. От туманников мы с Варей еле-еле отбили Степана. От описания этих тварей по спине пробежал холодок: «Туманники, рождающиеся в гибельных болотах Приграничья, лишают воли и высасывают тепло. Они не оставляют ран на плоти, не убивают тело, а пожирают душу».

Средние обладали зачатками разума и хитрости, нападали малыми группами. К ним относились пустошные гончие — те самые быстрые, обугленные псы с дымом из пастей, которых мы жгли вчера. В этой же категории значились корневики — ожившие, искажённые магией Изнанки деревья-убийцы, вытягивающие кровь вместо воды.

Ещё здесь упоминались мертвопряды — огромные паукообразные твари, расставляющие ловушки из невидимой, вытягивающей силы паутины, и шептуны — коварные создания-мимики, способные имитировать человеческие голоса, чтобы выманивать одиноких дозорных во тьму. И те пепельные кошки, которые появились в поместье, когда гостил Сергей, тоже относились к ним.

Высшие твари обладают разумом и собственной волей, они не появляются стаями, а нападают поодиночке. К ним относились Ломники, чью невероятную силу и ненависть ко всему живому мы испытали на себе. И волкодлаки-вожаки — кошмарные твари размером с быка, обладающие чудовищным интеллектом и способные подчинять себе целые стаи низших и средних монстров.

А также скорбники — высокие, закутанные в пепельные саваны гуманоидные фигуры, чей пронзительный вой парализует тело и вдребезги разбивает даже самые прочные магические щиты.

Я вздрогнула, представив, что нам с ними предстоит ещё встретиться. Изнанка пожертвует всеми своими порождениями, лишь бы семена Первого Сада не проросли.

Но была в дневнике и ещё одна страница. Прадед исписал её дрожащим почерком, а некоторые слова были густо зачёркнуты, словно он боялся оставлять их на бумаге.

«Я предполагаю, что есть тот, кто находится за Разломом — Хозяин Изнанки, разум, направляющий слепую ярость тварей, дирижёр всей этой вакханалии».

Ниже крупными, вдавленными в бумагу буквами было выведено главное правило приграничной морали, вбиваемое здесь детям с пелёнок:

«НЕ НАЗЫВАЙ ЕГО ПО ИМЕНИ. Слова имеют силу. Имя — это маяк во тьме. Назовёшь — и он придёт».

Я поспешно перевернула пугающую страницу, чувствуя, как в тишине библиотеки моё дыхание кажется слишком громким. Я бы и рада призвать его и сразиться. Мне кажется, легче выстоять против одного, чем выдержать ещё шесть нашествий нечисти. Но я не знала его имени, а значит, этот вариант отпадал.

Последний раздел дневника был посвящён не тварям, а людям. Тем, кто добровольно впускал в себя Тьму — «чёрным пробуждателям».

Читая сухие, страшные строки о ритуалах искажения магии, я чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Прадед описывал, как такие маги вытягивают жизненную силу из других одарённых, как поглощают чужую энергию, чтобы раздуть собственный резерв, как их глаза чернеют от переизбытка неестественной мощи.

Каждое слово в книге с пугающей точностью совпадало с тем, что рассказывал мне Сергей перед отъездом. Ритуалы, жертвоприношения, выжженные ауры…

Сомнений больше не оставалось. Моя мачеха, Клара Августовна Полякова, не просто жаждала власти над родом. Она стала чёрной пробуждательницей, чтобы захватить Разлом, и именно поэтому присосалась к отцу.

Я горько усмехнулась. Бедный папа, он думал, что Клара любила его, а она лишь хотела прибрать к рукам поместье Стрешнёвых. Интересно, она втянула Камиллу в свою секту? Сестра тоже стала «чёрной пробуждательницей» или помогает вслепую?

И если мачеха доберётся до меня, до моего истинного Семени Первого Сада… она не просто убьёт, она поглотит мою магию, чтобы стать непобедимой.

Я захлопнула гримуар. В библиотеке стояла тишина, но внутри меня всё звенело от напряжения: девять семян, армия тварей и мачеха, продавшая душу за чужую силу.

Что ж, теперь я, по крайней мере, точно знала, к чему готовиться, и знала, что я не одна.

В Приграничье нельзя думать только о войне и выживании: если постоянно смотреть во Тьму, можно сойти с ума. Жизнь — не только магические щиты и горящие мечи, это ещё и тёплый хлеб, крепкие крыши и чистые простыни. Особенно чистые простыни.

К концу недели я переоборудовала просторную, светлую горницу на первом этаже усадьбы под швейную мастерскую. Деревенские женщины, до этого сидевшие по своим избам, с радостью откликнулись на мой зов, и работа закипела.

Мы шили из нескончаемых запасов обычной материи, которые я нашла у бабушки: лён, ситец, хлопок, сатин, бумазея. И, как оказалось, ткань из лунного льна у нас тоже есть. Тихон рассказал, что эта удивительная культура росла только здесь, в суровых землях Приграничья, впитывая в себя свет ночного светила. Раньше, когда была жива бабушка, основной доход поместья составлял именно лунный лён.

Ткань из него получалась плотной, серебристо-серой, слегка прохладной на ощупь. Но главное, лунный лён обладал природным свойством рассеивать слабую магию и отводить дурной глаз. Спать на таком белье после тяжёлого дозора было истинным спасением для измотанной ауры.

Пока наладить производство из магической ткани я не могла, но сделала себе пометку на следующий год — засадить пашни лунным льном.

Из обычных тканей мы готовили спальные комплекты для гарнизона и скатерти для будущего госпиталя, который я планировала открыть к осени. Но просто сшить ткань было мало, нужно было вышить защитный орнамент. В Приграничье каждый стежок и цвет нитки имели значение.

Я ходила между рядами столов, наблюдая, как ловкие пальцы мастериц укладывают нити в древние обереги.

— Марфа, здесь пусти красную нить, по кромке, — подсказывала я одной из женщин, — для солдатских одеял. Красный — защита жизни, чтобы кровь не уходила.