Но теперь правила знала и я. И игра пойдёт на моём поле.

Днём Михаил уехал. Не было долгих речей, не было слезливых прощаний. Он просто подошёл ко мне, когда во дворе уже ждал его осёдланный жеребец, взял мои руки в свои и крепко сжал. Его ладони были тёплыми и твёрдыми, как обещание. Якорь в бушующем море моего страха.

— Я приведу всех, кого смогу, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было сомнений, только холодная сталь решимости. — Мы будем ждать их удара. Ты просто делай то, что должна. Слышишь, Лиза? Просто делай своё дело. Я буду рядом. Даже если ты меня не увидишь.

Он коротко, почти по-братски, поцеловал меня в лоб, словно ставил печать на своём обещании. А потом развернулся, одним лёгким движением вскочил в седло и, не оглядываясь, пустил коня в галоп. Генерал Дорохов и его люди последовали за ним.

Пыль, поднятая копытами, ещё долго висела в холодном воздухе, а я всё стояла на крыльце, чувствуя, как вместе с ним уехала часть моей брони, моей уверенности. Пока он был здесь, мир казался крепче. Теперь между мной и бездной осталась только моя собственная, дрожащая воля.

Приближалась последняя ночь.

Я не пыталась уснуть. Сон не шёл, да я и не звала его. Это была ночь прощания, ночь последней проверки. Когда дом затих, когда даже неугомонные деревенские девушки, помогавшие нам по хозяйству, разошлись по своим комнатам, я накинула шаль и вышла на крыльцо.

Воздух был неподвижным и холодным. Луна спряталась за тучами, и единственным светом были далёкие, немигающие звёзды и зловещие фиолетовые сполохи над горизонтом, там, где зияла пасть Разлома. Я пошла по знакомой тропинке, вслушиваясь в тишину. Но это была не та умиротворяющая тишина, к которой я привыкла за эти месяцы. Это была тишина перед выстрелом, звенящая, натянутая до предела, как тетива.

Я обошла поместье по периметру. Касалась ладонью старых яблонь в саду, которые помнили ещё мою прабабку. Шептала им слова благодарности, просила их выстоять. Спустилась к реке, чьи воды теперь текли медленно и тяжело, словно в них скопилась вся усталость этой земли. Стояла на берегу и смотрела, как тёмная вода уносит последние отблески звёзд. Может быть, завтра утром она понесёт и мою кровь.

Вернувшись в дом, я на цыпочках поднялась на второй этаж, в детское крыло. Там, в большой комнате, переделанной из бального зала, в своих кроватках спали дети. Сироты, которых война и Разлом вырвали из их домов и бросили на произвол судьбы. Они тихо сопели, кто-то улыбался во сне, кто-то хмурился. Их сны были спокойны. Я знала почему.

В углу, у большого окна, свернувшись в огромный пушистый клубок, дремал кот Баюн. Его усы подрагивали, а из груди доносилось ровное, басовитое мурчание, похожее на гудение органа. Эта песня отгоняла кошмары.

А над кроватками, словно лёгкая дымка, вились едва заметные серебристые нити, которые плела Дрёма, убаюкивая каждого ребёнка, даруя ему покой. Я смотрела на этих невинных, беззащитных детей и понимала, что сражаюсь не за абстрактные понятия вроде «долга» или «чести рода». Сражаюсь за их право проснуться завтра утром. За их право на спокойные сны.

Тихо прикрыла дверь и пошла дальше по коридору. Под дверью в комнату Вари и Степана пробивалась узкая полоска света. Я знала, что она не спит. Осторожно постучала.

— Войдите, — раздался её тихий голос.

Варя сидела на кровати в ночной рубашке, обхватив колени руками. Степан спал в их новом домике, который построил собственными руками. А Варя была здесь, в своей старой комнате, одна. Ждала меня.

Я подошла и села рядом. Мы не сказали ни слова. В словах не было нужды. Она просто взяла мою руку, и её пальцы были тёплыми и сильными. Мы сидели в тишине, глядя на огонёк свечи, и в этом молчании всё было: судьба, страх, надежда. Наконец, я поднялась. Варя встала вместе со мной. Она обняла меня, крепко, отчаянно, будто пытаясь влить в меня часть своей силы.

— Возвращайся, — прошептала она мне в самое ухо. Это была мольба.

— Постараюсь, — также тихо ответила я и вышла.

Последним моим пристанищем стала кухня. Сердце дома. В очаге ещё тлели угли, и было тепло. У стола сидели двое: Лукерья, наша дворовая, перебирала какую-то сушёную траву, а на своей любимой лавке у печи, поджав под себя ноги, восседал Тихон.

Домовой был непривычно серьёзен. Его озорные глаза-угольки смотрели строго, борода не была растрёпана, а аккуратно заправлена за пояс. Он не стал ворчать или подшучивать надо мной.

— Бродишь, хозяюшка? — проскрипел он. — Думы думаешь?

— Прощаюсь, Тихон, — честно ответила я, присаживаясь на табурет напротив него.

Лукерья подняла на меня свои выцветшие глаза, полные молчаливого сочувствия, и покачала головой.

Тихон крякнул и поскрёб в бороде.

— Дело твоё такое… прощальное. Великое дело. А наше — малое. Домашнее.

Он посмотрел на меня в упор, и я впервые увидела в его крошечных глазках древнюю силу, которая держала эти стены веками.

— Ты знай, хозяюшка, — сказал он твёрдо, без тени своей обычной ворчливости. — Если что… если вдруг сила твоя дрогнет, или вражья прорвётся… мы дом удержим. Сколько сможем. Я, да Лукерья, да все, кто тут корнями врос. Стены грызть будут, а мы не пустим. Поняла?

Я поняла. Это была клятва верности, данная духами дома своей последней Хранительнице. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Иди, — махнул он своей крошечной ручкой. — Делай, что должна. А мы тут присмотрим.

Я поднялась и пошла к выходу. Я сделала всё. Простилась со всеми, кто был мне дорог. Осталось последнее.

Кабинет, который когда-то принадлежал бабушке, а теперь стал моим, встретил меня запахом старых книг и сургуча. Я зажгла свечу на письменном столе, достала чистый лист гербовой бумаги и своё любимое перо. Руки не дрожали. Они просто онемели от холода, который шёл не снаружи, а изнутри.

Я писала недолго. Слова рождались сами. Это было моё завещание. Моя последняя воля.

«Я, Елизавета Викторовна Стрешнёва, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещала всё своё имущество, движимое и недвижимое, включая поместье «Чёрный ручей» со всеми землями, постройками и приписанными к нему деревнями, моим верным друзьям и помощникам, Варваре и Степану. С одним-единственным условием: продолжать моё дело. Защищать эту землю, оберегать Девять Деревьев Первого Сада и помогать людям, нашедшим здесь приют».

Я поставила подпись и дату. Растопила над пламенем свечи палочку тёмно-зелёного сургуча, капнула на сложенный втрое лист и прижала к горячему воску фамильную печать Стрешнёвых. Кольцо на моём пальце было холодным как лёд.

Затем я подошла к книжному шкафу, нажала на потайную резьбу в орнаменте. Панель бесшумно отъехала в сторону, открыв небольшой тайник в стене. Там лежали старые бумаги моих предков. Я положила своё письмо поверх них.

Закрыла тайник. Всё было кончено. Я сделала всё, что могла.

Подошла к окну и посмотрела на восток. Небо там только-только начало светлеть, окрашиваясь в бледный, пепельный цвет. Скоро рассвет. Последний рассвет перед самой долгой ночью.

Теперь слово было за землёй. И за огнём.

Ночь перед рассветом — самое тёмное и тихое время. Но в эту ночь тишины в «Чёрном ручье» не было. Воздух гудел от сдержанного напряжения, как натянутая тетива лука. Я сидела за столом в общей комнате, обхватив руками кружку с остывшим травяным отваром, и смотрела, как в очаге догорают угли. Снаружи во дворе, слышались приглушённые команды, фырканье лошадей и тихий лязг металла. Начиналось.

Первыми, ещё до того, как серая полоса на востоке стала серебряной, прибыли гвардейцы. Двор наполнился стуком подкованных сапог по мёрзлой земле. Во главе отряда, закутанный в тёмный плащ с меховым воротником, ехал Михаил. Он спешился легко, одним движением, и я увидела за его спиной не только гвардейцев в стальных кирасах, но и людей в серых робах — боевых магов гарнизона. Их лица были сосредоточены, а в руках они держали окованные железом посохи. Сила, которую они излучали, была почти осязаемой — холодная, дисциплинированная мощь.