— Когда пропало?

— Дня три как, я сначала думал, что показалось. А потом туда-сюда прошёл, ан нетути. Воздух как воздух.

Михаил, стоявший рядом и перебиравший бумаги, которые Фёдор привёз от Дорохова, молча опустил листы и посмотрел на меня.

— Это твои деревья, — сказал он просто.

— Наши, — поправила я улыбаясь.

Рынок в Усть-Рубежном, который я навещала вместе с Егором и который был обычным провинциальным торгом, вдруг оживился. Приехали торговцы из дальних хуторов, которые прежде не высовывались из-за Марева. Кто-то из гарнизонных офицеров, говорят, за ужином в трактире высказался, что ещё неделю назад северный объезд занимал полдня, а теперь всего полтора часа и это не потому, что дорогу починили.

Я знала, что столица не будет молчать долго. Империя не прощает тех, кто действует без её ведома, даже если эти действия спасают целую провинцию. Я ждала реакции: приказа об аресте, вызова на допрос, нового инквизитора, на этот раз настоящего, но вместо этого прилетела ласточка.

Я увидела её издалека, тёмная точка в синем небе, стремительно растущая. Она не кружила, а летела прямо к башне нашего поместья с целеустремлённостью пущенной стрелы.

Филин, который в тот момент чинил вольер на крыше, замер, прищурив свои птичьи глаза.

— Хозяйка! — крикнул он вниз. — Имперская ласточка!

Я выбежала во двор. Птица, сделав прощальный круг над поместьем, сложила крылья и камнем рухнула вниз, приземлившись на перила крыльца. Она нетерпеливо переступила с лапы на лапу, и я увидела на её ноге не простое кольцо, а гербовую капсулу с печатью императорской канцелярии.

Я медленно подошла, протягивая руку. Ласточка не двинулась, только перья на загривке чуть вздыбились. Я осторожно сняла капсулу, и птица, не издав ни звука, взмыла в небо и растворилась в нём.

Руки дрожали, когда я ломала сургучную печать. Внутри лежал туго свёрнутый свиток дорогого пергамента.

Послание было коротким, написанным каллиграфическим почерком имперского писца.

«Княжне Елизавете Стрешнёвой, Хозяйке поместья „Чёрный ручей“.

Его Императорское Величество осведомлён о событиях, произошедших в Приграничье. Ожидаем подробный доклад о закрытии Разлома, разгроме культа „Чёрный Рассвет“ и судьбе пропавшей следственной группы Ордена. Орден начал внутреннее расследование по факту деятельности еретической фракции. До окончания расследования все дальнейшие действия согласовывать с канцелярией губернатора Белозёрова».

Я перечитала дважды.

— Что там? — Михаил подошёл сзади так тихо, что я вздрогнула.

Он стоял рядом, читал через моё плечо, и я чувствовала его тепло.

— Похоже, у нас появился новый враг, Лиза, — сказал он, когда дочитал.

— Но император поручил расследование Ордену!

— Именно поэтому, — Михаил взял у меня из рук свиток. — Император умён. Он не может открыто пойти против Ордена, это одна из опор его власти. Поэтому он отдал им расследование их же предательства. Они сами себя вычистят или сделают вид, что вычистили, но это значит, что теперь мы под пристальным вниманием. Каждый наш шаг будут пристально изучать, и если мы ошибёмся, нас сотрут в порошок, и никто не вспомнит, что мы спасли Приграничье.

Он посмотрел на меня, и в его серых глазах я увидела усталость от бесконечной войны, которая теперь перешла с поля боя в тишину столичных кабинетов.

— Он ждёт доклад, — сказала я, забирая у него свиток.

— Я займусь этим, — ответил Михаил. — Это моя обязанность как губернатора. Опишу бой, потери, предоставлю показания Дамиана. Твоя задача, — он коснулся моей руки, и его пальцы были тёплыми, — восстанавливать поместье, укреплять защиту и быть готовой к тому, что теперь мы не просто маги, защищающие границу. Мы политики, а в этой игре правила ещё грязнее, чем в бою с тварями.

Он ушёл в кабинет, писать свой доклад, а я осталась стоять на крыльце, глядя, как солнце поднимается над исцелённой землёй.

Да, мир изменился, но он не стал безопаснее. Просто враги сменили облик, и вместо клыков и когтей у них теперь были перья и пергамент, а вместо яда Пустоши — яд интриг.

Война закончилась и началась политика. Я подозревала, что она будет не менее кровопролитной.

Елизавета Стрешнёва

Имперское послание, принесённое ласточкой, лежало на столе в моём кабинете. Михаил, как и обещал, взялся за составление доклада. Он заперся в кабинете на целый день. Я слышала лишь скрип его пера да редкое, сухое покашливание. Я знала, что он подбирает слова с точностью фехтовальщика, наносящего укол. Каждое слово в таком документе могло стать либо спасением, либо смертным приговором.

К вечеру, к нему присоединился Дамиан. Он не садился за стол, а медленно ходил по комнате, заложив руки за спину. Его рана больше не беспокоила, но отголоски ранения магией Тьмы всё ещё отдавали болью.

— Вы описываете сражение, губернатор, — произнёс он наконец, останавливаясь за спиной Михаила. — А нужно описывать преступление. Вы говорите о предательстве гарнизона, а нужно говорить о ереси, поразившей сам Орден.

Михаил отложил перо и устало потёр переносицу.

— Отец Дамиан, император получил то, что хотел: Разлом закрыт, угроза миновала. Он поручил расследование Ордену, чтобы сохранить лицо и не раскачивать лодку. Наш доклад — лишь формальность. Мы должны дать им факты, которые они смогут удобно повернуть и похоронить в архивах. Так работает система.

— Система прогнила, — тихо, но твёрдо ответил инквизитор. — И если мы сейчас промолчим, то станем частью этой гнили. Я потерял там братьев. Они умерли, веря, что служат Свету, а их магистр вёл их на заклание во имя Тьмы. Их смерть требует не формального доклада, а обвинительного акта.

В его голосе прозвучал такая фанатичная ненависть, что Михаил медленно обернулся. Я, стоявшая в дверях с подносом, замерла.

— И что вы предлагаете? — спросил Михаил. — Написать правду, которую глава Тайной канцелярии, барон Риттер, лучший друг покойного Конрада, лично отправит в камин?

Дамиан посмотрел на меня, потом на птичью башню и соек, весело кружащих над ней.

— Бумаги горят, — сказал он. — Голоса же невозможно подделать.

Мы поднялись на почтовую башню. Ветер наверху был чистым и холодным, он пах талым снегом и просыпающимся лесом. Филин ждал нас. На его кожаной перчатке сидела Пеструха, наша лучшая почтовая сойка. Она пережила битву за дом, спрятавшись в самом дальнем углу голубятни, и теперь смотрела на нас умными, любопытными глазами. Сойки, в отличие от кречетов, не просто несли письма. Лучшие из них, как Пеструха, могли запоминать и дословно воспроизводить голос отправителя, передавая не только слова, но и интонацию. Это было редкое искусство, и сейчас оно было нашим главным оружием.

Сначала свой доклад надиктовал Михаил. Сухие факты, номера полков, имена предателей. Голос губернатора, привыкший отдавать приказы, чеканил слова. Сойка безупречно скопировала его, до последней металлической нотки.

Затем вперёд шагнул Дамиан. Он положил руку на грудь, туда, где под рубахой скрывался шрам.

— Записывай, — приказал он птице и заговорил.

Его голос был негромким, но он, казалось, заполнил собой всё пространство, заставив умолкнуть даже ветер.

— «Я, отец Дамиан, инквизитор первого ранга, свидетельствую, что ересь, пустившая корни в Приграничье, произрастает из столицы. Руководит ею триумвират: магистр Ордена инквизиции Конрад, барон фон Риттер из Тайной канцелярии и графиня Клара Полякова. Их цель — открытие Разлома и слияние миров. Я стал свидетелем их ритуала и попытки государственной измены. Требую немедленного ареста и трибунала».

Коротко, ёмко и информативно до ужаса. Пеструха тихо щёлкнула клювом. Запомнила.

— Адресат, — выдохнул Дамиан. — Лично в руки Его Императорскому Величеству. Никому другому.

Филин поднёс птицу к открытому окну.

— Лети, девочка, — прошептал он. — И да хранит тебя небо.