— Они будут укрыты маскировочными пологами, — спокойно ответил Белозёров, но я видел, как напряжены его плечи. Он волновался не за армию. Он волновался за Лизу. Глупец, если думает, что я не вижу. Впрочем, любовь на войне — хороший стимул. Даже лучше, чем верёвка на шее.

Я посмотрел на Григория Верницкого. Заместитель губернатора, ветеран, человек-скала. Он водил пальцем по карте, снова и снова возвращаясь к центральной точке — месту проведения ритуала.

— А каков план, если твари всё же прорвутся к малому кругу? — спросил он, и его голос был ровным как всегда. — Сколько магов останется с княжной? Какова мощность их защитного контура? Нам нужно понимать, сколько у них времени, если наш удар запоздает.

Я нахмурился. Вопросы были логичными. Просчитывать худшие сценарии — прямая обязанность командира. Но что-то в его настойчивости меня царапнуло. Он слишком много внимания уделял слабостям нашей центральной группы, а не силе наших флангов.

— Малый круг будут держать инквизитор и знахарка, — ответил Михаил. — Их задача — удержать периметр любой ценой. Наше дело — сделать так, чтобы им не пришлось проверять его на прочность. Сосредоточься на восточном фланге, Григорий. Твои маги должны быть готовы дать сигнал и ударить огнём по первой же команде.

— Так точно, ваше превосходительство, — Верницкий выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемой маской верного солдата.

Мимолётное подозрение растаяло. В конце концов, дотошность, не порок для заместителя, а даже достоинство. Он просто делает свою работу. Я и сам бы задал те же вопросы, будь на его месте.

Я отвернулся к карте. Моя левая рука, бесполезно висевшая вдоль тела, заныла на погоду. Завтра будет бойня. Я чувствовал это старыми шрамами. Я видел десятки таких битв. Но эта — другая.

В памяти всплыло лицо Елены Александровны Стрешнёвой, бабушки Лизы. Железная леди Приграничья, которая когда-то вытащила меня, сопляка-лейтенанта, из-под завала после взрыва проклятого артефакта. Она спасла мне жизнь ценой своего магического резерва. Я помнил её слова тогда: «Живи, барон. Придёт время, и долг попросит уплаты».

Мы вышли на улицу. Белозёров на мгновение задержался на крыльце, прощаясь с Лизой. Я отвернулся — не моё это дело, но даже со спины видел, как напряжены их плечи. Время пришло.

Я здесь не ради империи и не ради губернатора, а чтобы отдать старый долг и отдам его сполна.

— Всё решено, — сказал Белозёров, сворачивая карту. — Пора.

Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в зловещий багровый цвет.

Рассвет не пришёл. Он не пробился сквозь тучи, не осыпал горизонт золотом, не разбудил птиц. Он просто просочился — тусклый, красноватый, словно кровь сквозь бинт. И в этом мёртвом полусвете двор поместья «Чёрный ручей» ожил, как живой организм, который готовится к схватке.

Я стояла на крыльце и смотрела.

Смотрела, как ветераны Дорохова молча проверяли снаряжение. Никаких лишних разговоров, никаких шуток, которыми солдаты обычно заглушают страх. Только тихий, деловитый лязг и короткие команды вполголоса. Эти люди знали своё дело. Они не боялись смерти — они просто привыкли работать рядом с ней.

Михаил стоял в нескольких шагах от меня. Он разговаривал с командиром своей гвардии, и его лицо было сосредоточенным — лицо генерал-губернатора, который отдаёт последние приказы перед боем. Но когда он на мгновение повернулся и наши взгляды пересеклись, я увидела за этой маской всё остальное. Страх за меня. Решимость. Любовь, которая тяжелее любой брони.

Амулет на моей груди был тёплым.

В центре двора, куда я смотрела снова и снова, стоял Иван Дорохов.

Он был неподвижен, как якорь, вокруг которого всё вращалось. Его потёртый, тёмный мундир без единого ордена выделялся на фоне начищенных гвардейских кирас, и именно к нему, а не к Михаилу, именно к этому немолодому человеку с парализованной рукой, обращались взглядами солдаты, когда им нужна была уверенность. Он её давал просто самим своим присутствием.

Потом он поднял неповреждённую руку и началось. Я ожидала вспышки магии. Я ожидала чего-то зрелищного, похожего на то, как маги показывают свою силу на учебных полигонах с дымом, с грохотом, с видимой волной энергии. Но Дорохов работал иначе. Его магия была беззвучной. Почти незаметной.

Он провёл рукой над картой, разложенной прямо на мёрзлой земле. Воздух над ней едва заметно сгустился, дрогнул, как горячее марево над летним полем, и вдруг я увидела: пространство между двумя старыми дубами у ворот начало складываться, как лист плотной бумаги под умелыми пальцами. Тропинка за воротами, которую я видела тысячу раз, раздвоилась. Одна версия её уходила вправо к бору, как всегда. Другая влево, к болоту, и я совершенно точно знала, что раньше там ничего не было.

— Ложная тропа, — тихо произнёс рядом со мной Дамиан. — Любой разведчик культа, который попытается обойти наш фланг, уйдёт по ней прямиком в трясину. И не поймёт, как это произошло, потому что тропа выглядит совершенно настоящей. На ней даже следы от сапог уже есть.

— Он перепишет карту местности, — поняла я. — Прямо у них под носом.

— Он перепишет её так, что противник сам приведёт себя в наши ловушки.

Дорохов продолжал работать. Каждое движение его здоровой руки что-то меняло в пространстве. Кустарник у западного холма вдруг стал гуще, плотнее, потому что генерал переместил туда, в «пространственный карман», первый отряд ветеранов. Они вошли в мерцающую складку воздуха и исчезли. Совсем. Ни силуэта, ни тени, ни звука дыхания.

Второй отряд занял позиции у восточного склона. Третий растворился в лесу с северной стороны. Дорохов расставлял своих людей, как опытный игрок расставляет фигуры на доске — точно, экономно, без единого лишнего движения. Он видел не двор с солдатами, он видел поле боя целиком, видел его прошлое и будущее одновременно.

Когда двор опустел и последний солдат растворился в складках пространства, генерал, наконец, повернулся. Его тяжёлый взгляд оценивающе скользнул по мне, по Михаилу, по Дамиану и Агафье, как будто он в последний раз проверял запасы перед долгой дорогой.

— Наш черёд, — сказал Михаил, когда двор опустел.

— Идите, — приказал Дорохов, — И помните: у вас ровно столько времени, сколько нужно. Я обеспечу это.

Шагнул в пространственный карман и исчез, а мы пошли.

Лес встретил нас тишиной, которая не бывает в живом лесу. Чем дальше мы уходили от поместья, тем сильнее менялась земля. Лес превратился в кладбище скелетов-деревьев, их чёрные, скрюченные ветви царапали багровое небо. Под ногами хрустел не иней, а серый пепел, и воздух стал тонким, колючим, пахнущим гнилью. Тишина здесь была неестественной ни пения птиц, ни шороха зверя. Всё живое бежало отсюда.

Агафья шла рядом, и от неё пахло землёй, мятой и чем-то горьковатым, успокоительным, чем она пропитала свою одежду с вечера. Она не разговаривала. Она тихо шевелила губами, и я понимала, что она читает обережные наговоры, плетёт невидимую защиту для каждого из нас на ходу. Её руки мелькали у пояса — пучок полыни, щепотка соли, маленький мешочек с чем-то тёмным.

Дамиан шёл чуть впереди и слева, и рука его ни на секунду не оставляла эфеса меча. Он двигался совершенно беззвучно, и я снова поражалась тому, как такой крупный человек умеет становиться частью пространства. Его взгляд постоянно скользил по деревьям, по тропинке, по теням между стволов. Он читал лес, как текст, ища в нём скрытые угрозы.

Михаил шёл рядом со мной. Близко, плечо к плечу, и иногда тыльная сторона его руки касалась моей ладони. Он ничего не говорил. Он просто шёл рядом, и этого было достаточно.

Гул начался незаметно. Сначала я решила, что это кровь шумит в ушах от напряжения. Потом почувствовала в подошвах сапог едва уловимую вибрацию, которая поднималась из земли. Агафья остановилась на полшага, положила ладонь на ствол мёртвого дерева и слушала несколько секунд.