— Сделаем, барыня Елизавета Викторовна, — кивала та, споро орудуя иглой.

Для госпитальных простыней мы использовали синюю нить. Она берегла магические каналы раненых одарённых, помогая резерву восстанавливаться во сне.

А для плащей разведчиков, которые тоже планировали отшивать у нас, в ход шла редкая чёрная нить. Узор из неё давал скрытность, сливая силуэт человека с тенями Изнанки.

Но чтобы древние орнаменты по-настоящему ожили, одного лишь мастерства деревенских швей было недостаточно, требовалась искра магии. Я подходила к стопкам уже готового белья, мягко опускала ладони на свежую вышивку и прикрывала глаза, призывая свой родовой Дар. Сила Жизни послушно текла сквозь пальцы, впитываясь в тугие стежки.

Под моими руками красные нити на мгновение вспыхивали пульсирующим, похожим на биение сердца светом, запечатывая в себе целительную энергию.

Синие узоры отзывались прохладным, успокаивающим сиянием, а чёрная вышивка, напротив, будто поглощала лучи солнца, наливаясь глухой, бархатной тенью.

Я отдавала каждому полотну частицу своего тепла, и только после этого кусок ткани становился настоящей защитой, способной уберечь человека во мраке Приграничья.

Пока женщины шили, во дворе усадьбы кипела другая жизнь. Наша торговля магическими овощами, выращенными на очищенной земле, шла полным ходом.

В полдень во двор въехали тяжело гружёные телеги, Егор вернулся из Усть-Рубежного. Степан тут же подбежал принимать товар, и я вышла на крыльцо, на ходу отряхивая передник.

— Как съездил, Егор? — окликнула я возницу.

— Слава Создателю, Елизавета Викторовна! Дорога чистая, — он стянул шапку, широко улыбаясь. — Овощи наши с руками отрывают. На рынке в Усть-Рубежном вас теперь иначе как «честной барыней» не кличут. Говорят, ни гнилушки, ни пустого веса не подсунете, а силы в картошке да капусте вашей столько, что хворобы отступают.

Я тепло улыбнулась, это была маленькая, но очень важная победа. Мы получили репутацию надёжных поставщиков редких магических овощей. Дай бог к осени рассчитаюсь с долгами.

— В сиротский приют заехал, как я просила?

— А как же! Три воза им сгрузил, — лицо Егора стало серьёзным. — Настоятельница чуть не плакала, детишки впервые за полгода нормальную еду ели, а не пустую баланду.

У меня защемило сердце от жалости. В Приграничье существовало жестокое, но непреложное правило: «беспризорный ребёнок — приманка для нечисти». Несформированная, слабая, но яркая детская аура, не защищённая кровными щитами родителей, притягивала тварей Разлома как магнит. Сироты здесь не выживали на улицах, поэтому приюты ценились на вес золота и охранялись гарнизоном.

Мои овощи, напитанные чистой магией Жизни, были для этих детей не просто пищей, а лекарством, укрепляющим их природную защиту.

— А выменяли что? — деловито подошёл Михаил, появляясь со стороны конюшен.

— Всё, как заказывала барыня, ваше превосходительство, — Егор откинул брезент с одной из телег, там стояли крепкие дубовые бочонки. — Порох, пшеница, соль и целый ящик морок-камней.

Степан довольно крякнул, осторожно доставая из соломы тускло-зелёный минерал. В темноте морок-камни начинали светиться, излучая вибрации, которые до одури пугали низшую и среднюю нежить. Отличное подспорье для ночных дозоров.

На следующее утро, после проверки всех хозяйственных дел, мы собрались на завтрак. В столовой пахло свежеиспечёнными блинами, земляничным вареньем и крепким взваром. За окном светило солнце, обещая ясный, спокойный день.

Я намазывала блин маслом, Степан, сидевший на другом конце стола, увлечённо пересказывал Варваре, как ловко они вчера расставили морок-камни у северной заставы. Михаил пил свой утренний кофе, просматривая какие-то документы. От такой идиллии у меня сердце наполнилось благодатью, вот бы так каждое утро. Я тяжело вздохнула, понимая, что в ближайшее время такие редкие минуты спокойствия можно расценивать как подарок.

Внезапно Михаил аккуратно сложил бумаги, промокнул губы салфеткой, посмотрел на меня поверх чашки и абсолютно ровным, будничным тоном произнёс:

— Лиза, я вчера вечером отправил кречета с прошением в столицу, в канцелярию Синода. Если ты согласна, к осени мы получим официальное разрешение на брак.

В столовой повисла звенящая тишина.

ДЗЯНЬ!

Это Варя, застывшая посреди комнаты с подносом в руках, выронила блюдо с остатками блинов, и фарфор разлетелся вдребезги.

Степан, как раз отхлебнувший горячего взвара, поперхнулся. Он побагровел, закашлялся и принялся, остервенело бить себя кулаком в грудь.

Из-за большой изразцовой печи раздалось громкое, полное слёзного умиления шмыганье носом. Тихон даже не пытался скрыть подслушивание.

А со двора, прямо под открытым окном, донёсся оглушительный, похожий на лошадиное ржание одобрительный фырк Лукерьи.

Я сидела, замерев с ножом для масла в руке, и чувствовала, как горят щёки. Ни вставания на одно колено, ни романтических речей под луной. Просто поставил перед фактом за завтраком, между обсуждением поставок пороха и проверкой амбаров.

Но глядя в спокойные, тёплые глаза Михаила, в которых сейчас плясали смешинки, я поняла, что в нашем суровом мире, где каждый день мог стать последним, это и было самым правильным признанием. Никаких танцев с бубнами, только абсолютная уверенность друг в друге, проверенная совместными сражениями.

Я медленно положила нож на тарелку, стараясь унять дрожь в пальцах, и, не сдержав счастливой улыбки, ответила также спокойно:

— Я согласна, Михаил, до осени у нас вполне достаточно времени, чтобы сшить платье из лунного льна.

Посадка каждого нового семени Первого Сада превращалась в настоящую войну. Бабушка писала правду: Изнанка чувствовала, как мы отвоёвываем у неё мёртвую землю, и сопротивлялась с яростью загнанного в угол зверя.

Четвёртое и пятое семя мы сажали с разницей всего в несколько дней, и оба раза нам приходилось с боем выгрызать у Тьмы каждый дюйм пространства.

Воспоминания этих ночей слился в моей памяти в единую, изматывающую круговерть из вспышек пламени, лязга чёрного железа и пульсирующей боли в истощённых магических каналах.

Когда мы закладывали в землю четвёртое семя, на нас обрушилась целая волна низшей нечисти, ведо́мая пустошными гончими.

А вот пятое семя едва не стоило нам жизней, потому что Изнанка выпустила тех, о ком я с содроганием вспоминала. Пришли туманники.

Это случилось в самую глухую пору ночи. Воздух внезапно стал ледяным, а с Разлома поползла густая, неестественно белая пелена. Она не стелилась по земле, а двигалась целенаправленно, словно живой организм.

Я стояла на коленях, вливая резерв в посаженое семя, и с ужасом наблюдала, как оживают строки из старого гримуара: «туман сгущался, принимая очертания человеческих фигур, вытянутых, зыбких, с пустыми провалами вместо глаз. Они тянули призрачные руки… Тысячи голосов, сливающихся в монотонный гул», били по ушам, лишая воли и высасывая из тела тепло.

— Соль! Давай соль! — крикнул сквозь этот гул Степан.

В Приграничье первое правило против бестелесной нечисти впитывали с молоком матери. Варя и её муж, не смея шагнуть за защитный контур, принялись щедро, широкими горстями швырять в наступающий туман крупную каменную соль. Там, где белые кристаллы соприкасались с призрачными фигурами, раздавалось злое шипение, и туманники отшатывались, теряя очертания. Их парализующий морок на секунду спал.

Этого мгновения хватило Михаилу. Он шагнул вперёд, заслоняя меня, и ударил широким, сплошным валом ревущего пламени. Огонь столкнулся с отравленным туманом, выпаривая его, рассеивая без остатка, превращая жуткие фигуры в безобидный пар. Земля жадно втянула мою силу, и позади нас вспыхнул пятый серебристый росток.

Мы бы не справились в одиночку. С каждым днём я всё яснее понимала: поместье держится не только на моей магии Жизни и пламени губернатора, оно держится на людях.