Пеструха сорвалась с его руки и стрелой унеслась в серое небо, унося с собой приговор.

Виктор Поляков

Тишина в моём доме стала плотной, осязаемой. Она давила на уши, забиралась в лёгкие, оседала пылью на мебели. После бегства Клары, которое выглядело как поспешный отъезд в загородное имение, и исчезновения Камиллы, мой огромный особняк превратился в мавзолей. Я бродил по его пустым комнатам, как призрак, и в каждом зеркале видел лицо человека, которого презирал. Своё лицо.

Весть о битве в Приграничье докатилась до столицы мутным, тревожным слухом. Говорили о прорыве нечисти, о мятеже гарнизона, о гибели губернатора Белозёрова. Я не верил последнему, но страх ледяными иглами впивался в сердце. Что с Лизой? Жива ли она? Я отправлял запросы, но канцелярии молчали.

А потом начались костры. Не настоящие, конечно. В столице еретиков давно не жгли на площадях, но город горел. Это были костры из бумаг, которые по ночам спешно жгли в каминах перепуганные чиновники. Костры из рушащихся репутаций и обрывающихся карьер.

Всё началось внезапно. В среду утром в тронный зал, где император проводил малый совет, влетела обычная лесная сойка. Стража хотела её согнать, но государь жестом остановил их.

Птица села на спинку трона и голосом губернатора Белозёрова зачитала доклад о подавлении мятежа. А следом, без паузы, заговорила голосом инквизитора Дамиана тихим, полным ледяной ярости.

Говорят, когда птица умолкла, император несколько минут сидел в полной тишине, глядя в одну точку. А потом встал и одним словом, отдал приказ: «Арестовать».

И город взорвался. Имперская гвардия, верная лично государю, вошла в здание Тайной канцелярии и вывела оттуда барона фон Риттера в кандалах, бледного, но всё ещё надменного. В тот же день был опечатан главный штаб Ордена Инквизиции. Начались аресты. Десятки людей в синих и чёрных мундирах исчезали в застенках, и город замер в ужасе, ожидая, чьё имя назовут следующим.

Я сидел в своём кабинете, когда дворецкий доложил о госте. Я никого не ждал, но человек на пороге не спрашивал разрешения. Это был немолодой, седой мужчина с выправкой старого солдата и глазами, которые видели слишком много. Он не представился. Просто положил на мой стол запечатанный пакет.

— От генерала Дорохова, — коротко бросил он. — Он просил передать это лично вам и сказал, что вы поймёте.

Он ушёл, а я остался смотреть на печать с гербом Дороховых. Руки дрожали, когда я вскрывал конверт. Внутри были доказательства, которые Дорохов, как я теперь понимал, собирал годами, ожидая своего часа.

Копии банковских счетов Клары, по которым проходили огромные суммы на покупку редких ядов и обсидиана. Показания аптекаря, тайно продававшего ей компоненты для медленного, выжигающего магию яда. И, наконец, последнее заключение имперского лекаря, сделанное после тайной эксгумации тела моей первой жены, Татьяны.

«…смерть наступила в результате длительного отравления ядом, созданным на основе вытяжки из цветка туберозы с применением магии крови. Яд медленно разрушал магический резерв и жизненные силы…»

Я читал эти строки, и стены кабинета качнулись. Тубероза. Запах, который я ненавидел, но который пропитал этот дом, мою жизнь. Запах, который я вдыхал каждый день, не подозревая, что это запах смерти моей жены. Яд, который Клара подмешивала в её духи, в её чай, в её жизнь.

Я уронил голову на руки. Беззвучные, сухие рыдания сотрясали моё тело. Я был не просто слеп. Я был соучастником. Я позволил этому чудовищу убить женщину, которую когда-то любил, и изгнать на верную смерть дочь, которая была её точной копией.

В тот же день я отнёс эти бумаги главе имперского следствия.

Вечером в столице догорели последние костры. Кларе и её брату вынесли приговор: смертная казнь за государственную измену, ересь, убийство члена императорской фамилии.

Я стоял у окна и смотрел на темнеющий город. В душе была лишь выжженная пустота и одно-единственное, острое, как игла, желание увидеть Лизу.

Не для того, чтобы просить прощения, я знал, что не заслуживал его. А для того чтобы просто посмотреть в глаза женщине, которая оказалась сильнее меня, сильнее всех нас. Женщине, которая в одиночку выиграла войну, пока я тонул в своём позоре.

Елизавета Стрешнёва

Неделю спустя ласточка императорской службы с серебряными бубенцами на лапках опустилась на подоконник моего кабинета. В капсуле лежал не свиток, а тонкая пластинка из слоновой кости, исписанная каллиграфическим почерком.

Я читала, а Михаил стоял за моим плечом, заглядывая через него.

Слова были сухими, официальными, но за ними стоял грохот рушащегося мира.

«Именем Его Величества… заговор раскрыт… виновные наказаны… графиня Клара Полякова и барон фон Риттер приговорены к высшей мере… благодарим за службу короне… Княгине Стрешнёвой, губернатору Белозёрову, генералу Дорохову предписано явиться в столицу для получения наград и дачи показаний».

Я дочитала до конца и молча положила пластинку на стол. Ни радости, ни торжества, ни даже облегчения. Лишь тяжёлая, свинцовая усталость. Справедливость свершилась, но она не могла вернуть мёртвых. Она не могла исцелить раны тех, кто выжил.

— Ты был неправ, — тихо сказала я, глядя в окно на оживающий сад.

Михаил подошёл и обнял меня за плечи.

— Да, — также тихо ответил он. — Я был неправ, недооценил нашего императора. И видимо, силу голоса честного человека.

Камилла

Мой мир не рухнул, он просто оказался иллюзией, картонным домиком, который сгорел от одной-единственной искры правды, и я осталась на пепелище, не зная, кто я.

Я сидела в своей гостиной, в той самой, где я когда-то принимала Сергея, где мы смеялись над глупой Лизой, сосланной в дикое Приграничье. Теперь в доме стояла мёртвая, кладбищенская тишина. Отец не выходил из своего кабинета, превратившись в тень. Слуги передвигались бесшумно, боясь встретиться со мной взглядом. Я была дочерью государственной преступницы, еретички. Отмеченная меткой, которую не смыть даже кровью.

Официальное извещение принёс отцовский секретарь. Он положил пергамент на столик передо мной и удалился, не поднимая глаз. Я смотрела на каллиграфические буквы, и они плыли перед глазами. «…графиня Клара Полякова и барон Ганс фон Риттер… государственная измена, ересь, убийство… приговорены к высшей мере наказания». Смертная казнь для моей матери.

Я не плакала. Слёзы высохли несколько дней назад, когда рухнул первый, самый главный столп моей жизни — Сергей. Он пришёл ко мне до своего отъезда в проклятое Приграничье. Стоял посреди комнаты, бледный, осунувшийся, и смотрел на меня так, будто видел впервые и рассказал о том, что тот, кому он служил, был не просто человеком.

Тень из Пустоши. Вот кем был мой жених. Кукла, марионетка. Сосуд для Хозяина Разлома. Как он гордился этой ролью и с каким презрением смотрел на меня.

В тот миг вся моя жизнь, моя величайшая победа над сестрой, превратилась в омерзительный фарс. Я не отбила у неё завидного жениха. Я с радостью надела на палец кольцо, подаренное монстром, и собиралась выйти замуж за вещь, за орудие моей матери. Я вспоминала, как сидела перед Лизой в её убогом поместье, в её платье, с её кольцом на пальце, и упивалась своей властью. Какая же я была жалкая дура. Она сражалась с настоящими чудовищами, а я в своём невежестве, была на их стороне.

Что ж, Лиза, теперь мы квиты он бросил нас обеих.

Я ненавидела Лизу всю жизнь. Завидовала её магии, её происхождению, тому, как смотрел на неё отец, даже когда ругал. Думала, что, уничтожив её, я займу её место.

Я его и заняла, только это место было в центре паутины, сотканной моей матерью. Я была не пауком, а самой жирной и глупой мухой, запутавшейся в липких нитях. Помогала ей, но я была слепа. Не знала о культе, о Разломе, об истинных целях. Думала, это просто борьба за власть и положение в свете. Играла в салонные интриги, пока моя мать играла судьбами мира.