— Что здесь происходит? — его голос был слаб, но в нём звучала не терпящая возражений власть. Власть инквизитора Ордена.

— Отец Дамиан! — Щукин на мгновение растерялся. — Мы проводим следственные действия. Эта женщина…

— Эта женщина, — перебил его Дамиан, делая шаг вперёд, — спасла мне жизнь. И она находится под защитой Ордена Инквизиции до окончания моего официального расследования.

Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по исцелённой розе, по праху куста дерезы, по затухающему контуру. Он видел суть.

— Господа, — он повернулся к оцепеневшим чиновникам. — Я инквизитор первого ранга, уполномоченный Святейшим Синодом расследовать дела в Приграничье. Мой ранг и мои полномочия выше, чем у всей вашей выездной комиссии вместе взятой.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Я провёл экспертизу. Магия княжны Стрешнёвой — родовая. Это сила земли, чистая в своей основе, хоть и двойственная по природе. Она не является запрещённой Уставом, не относится к демонологии и не имеет ничего общего с некромантией. Это моё официальное заключение.

Щукин открыл рот, потом закрыл. Спорить с инквизитором такого ранга было равносильно самоубийству. Его слово было законом.

— Ваша миссия здесь окончена, господа, — закончил Дамиан, и его голос обрёл стальную твёрдость. — Вы можете возвращаться в столицу и доложить, что дело находится под контролем Ордена.

Ледовской, карьерист до мозга костей, мгновенно сориентировался. Он поклонился сначала Дамиану, потом мне.

— Прошу простить за беспокойство, княжна. Я удовлетворён и восхищён. Мы немедленно отбываем.

Щукин бросил на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти, развернулся и, не говоря ни слова, зашагал к карете.

В этом раунде я победила.

Комиссия спешно собиралась, а я смотрела на Дамиана, которого Агафья бережно усаживала на скамью у крыльца. Он спас меня, всех нас, выиграв драгоценные часы.

Но глядя на темнеющее небо на западе, за контуром, я знала: главный экзамен был ещё впереди. И принимать его будет не комиссия из столицы, а сама Изнанка.

Пыль, поднятая колёсами кареты, ещё не улеглась на дворе, а тишина уже казалась оглушительной. Тишина передышки. Тишина выигранного времени.

Комиссия уехала. Побеждённая, униженная, но не уничтоженная. Я смотрела им вслед из окна гостиной, чувствуя, как медленно разжимаются сведённые в узел мышцы. Мы отбились, но это была лишь первая волна.

— Они вернутся, — произнёс тихий голос за моей спиной.

Я обернулась. Отец Дамиан стоял, опираясь на свой посох. Он отказался лежать и теперь сидел в кресле у камина, который Варя поспешно растопила. Его бледное лицо казалось высеченным из камня в неровном свете пламени.

— Знаю, — кивнула я. — Но теперь у нас есть время. Благодаря вам.

— Я не мог позволить дилетантам вмешиваться в работу Ордена, — сухо ответил он, но я видела в его глазах нечто большее, чем просто служебный долг. — Я останусь в поместье. Официальная причина — продолжение расследования нападения на мой отряд. Этого будет достаточно, чтобы держать столичные канцелярии на расстоянии.

Он был моим живым щитом. Инквизитор, чьё слово имело вес закона, добровольно запер себя в моём доме, чтобы защитить меня от своих же. Абсурдность ситуации была горькой, как полынь.

В комнату бесшумно вошла Агафья. В руках у неё была миска с дымящимся отваром и чистые бинты. Она подошла к Дамиану и, не говоря ни слова, поставила миску на столик.

— Рану нужно перевязать, — только и сказала она ровным, почти безразличным голосом.

Дамиан молча расстегнул ворот своей рясы и отогнул край рубахи, обнажая плечо, перехваченное повязкой. Я сделала вид, что поправляю дрова в камине, но сама искоса наблюдала за ними.

Между ними висело напряжение. Они не смотрели друг на друга. Он — в огонь, она — на повязку. Но когда Агафья принялась разматывать старый бинт, я увидела, что её узловатые, привыкшие к травам и хворям пальцы дрожали. Пальцы, которые с лёгкостью срывали ядовитый болиголов и вправляли вывихи, вдруг стали неуверенными.

Её рука на мгновение замерла над его раной, и он вздрогнул, то ли от боли, то ли от её прикосновения. Всего на секунду их взгляды встретились. Но в этой секунде было всё: прошлое, о котором я не знала, боль, обида и что-то, чему я не могла подобрать имени. Что-то, что заставило эту суровую, непроницаемую женщину дрожать, а этого фанатичного слугу Ордена — смотреть на неё так, словно она была единственным человеком в комнате.

Агафья тут же опустила глаза и торопливо, уже без прежней неуверенности, закончила перевязку.

— Пей, — коротко бросила она, кивнув на отвар. — Через час дам ещё.

Она развернулась и вышла так же бесшумно, как и вошла. Дамиан долго смотрел ей вслед, сжав кулак на подлокотнике кресла.

Я поняла, что стала свидетелем чего-то глубоко личного, что было спрятано под слоями долга, обетов и старых обид. И этот незваный свидетель в моём доме принёс с собой не только защиту, но и призраков своего прошлого.

От тяжёлых мыслей меня отвлекло лёгкое царапанье в оконное стекло. Пеструха сидела на подоконнике и нетерпеливо стучала клювом по раме. В её глазах плясали умные, шкодливые огоньки.

Я открыла окно. Она тут же впорхнула внутрь, пронеслась по комнате и опустилась мне на плечо, что-то уронив на пол. Это был маленький, туго свёрнутый клочок бумаги.

Я подняла записку и уже знала, от кого она. Щукин.

— Где ты это взяла? — прошептала я, поглаживая её пёстрые перья.

В ответ она издала звук, удивительно похожий на злорадный смешок.

Я выбежала на крыльцо. Карета и основной отряд уже скрылись за поворотом, но я увидела его — одинокого всадника, который отделился от них и теперь спешил по другой дороге, в сторону почтового тракта.

Я вернулась в кабинет, где уже собрались Михаил и спешно приехавший Дорохов.

— Щукин не смирился с поражением, — я положила записку на стол. — Он отправил гонца, но Пеструха оказалась быстрее.

Михаил развернул записку. Бумага была исписана мелкими, колючими символами, выстроенными в строгие ряды. Шифр.

— Проклятье, — процедил он, вглядываясь в знаки. — Это шифр Тайной канцелярии. Старого образца, но очень надёжный. Я знаю его, но на расшифровку вручную уйдёт несколько дней, которых у нас нет.

Дорохов, молчавший до этого, протянул свою широкую ладонь.

— Дайте-ка сюда.

Он взял записку и достал из-за пазухи весточный камень. У него он был гладким, чёрного цвета, похожим на речную гальку. Такого цвета весточные камни обычно бывают у имперских связистов. Он положил записку на камень и зажал его в кулаке, закрыв глаза. Камень в его руке начал слабо светиться изнутри тусклым, фиолетовым светом.

— У меня в столице есть человек. Бывший шифровальщик из Канцелярии, — глухо произнёс генерал, не открывая глаз. — Он многим мне обязан. Камень связан с таким же у него.

Несколько минут он стоял неподвижно, и только биение жилки у него на виске говорило о предельном напряжении. Потом свечение камня погасло.

— Готово, — он открыл глаза и выдохнул. — Я отправил ему копию шифра. Он обещал дать ответ, как только сможет. Может, через час, а может, через три.

Он положил камень на стол. Теперь это был просто кусок отполированного обсидиана, но в нём таилось послание врага.

Мы перехватили их переписку. Теперь оставалось дождаться, когда человек Дорохова переведёт её на язык, который мы понимаем.

А за окном медленно сгущались сумерки. Время, выигранное нами, истекало с каждой минутой.

Время, выигранное у столичных чиновников, превратилось в густой, тягучий сироп. Оно ползло, и каждая минута была наполнена свинцовым ожиданием. Мы сидели в кабинете Михаила: я, он и генерал Дорохов. Никто не разговаривал. Все взгляды были прикованы к одному предмету на столе — чёрному, гладкому весточному камню. Он лежал там, холодный и безжизненный, храня в своей обсидиановой глубине тайну врага.