— Я знаю, — прошептала она, и в её голосе тоже дрожали слёзы. — Я видела это в твоих глазах, отец. Иногда я видела, как ты смотришь на меня… настоящий ты. И это давало мне силы.

Её слова, её прикосновение… Это было не прощение. Это было нечто большее. Это было принятие. Она видела мою боль, моё унижение, и не отвернулась.

Собрав последние силы, я поднял на неё заплаканное лицо.

— Камилла… — хрипло выдавил я, потому что правда должна была быть сказана до конца. — Она узнала обо всём, что творила её мать. Ужас содеянного сломил её. Она… ушла в монастырь Скорбящей Девы. Искать покаяния за грехи матери. И за свои.

Лиза закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза скорби. Скорби по всем нам. По нашей изувеченной семье.

— Встань, отец, — тихо попросила она, и в её голосе была не приказная твёрдость, а мягкая, но настойчивая просьба. — Пожалуйста, встань. Хватит стоять на коленях. Слишком долго мы все стояли на коленях.

Я медленно, с трудом поднялся. Она встала вместе со мной. Она не отняла руки от моего плеча.

— Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь залечить эти раны, — честно сказала она, глядя мне в глаза. — Но мы можем попытаться. Здесь много работы. Здесь нужно строить новый дом, и у меня скоро свадьба, надеюсь, что ты останешься.

И я понял, что она дала мне шанс построить будущее. Своими руками по кирпичику, выложить дорогу из пепла, по которой, быть может, когда-нибудь мы сможем пойти вместе.

В большой горнице нашего дома на огромном дубовом столе, залитом щедрым полуденным солнцем, лежало настоящее сокровище — отрез лунного льна. Наши ткачихи соткали его в полнолуние, и полотно впитало в себя весь холодный и чистый свет ночного светила. Оно было прохладным на ощупь, гладким, как речная вода, и отливало серебром при каждом движении.

Вокруг стола, низко склонившись, сидели женщины швеи из деревни. Их руки двигались с удивительной ловкостью и нежностью. Иголки порхали, как бабочки, оставляя за собой ровные, аккуратные стежки. Здесь не было магии, но в каждом движении, в каждом стежке чувствовалось что-то большее — общая радость и забота.

— Красную нить — по вороту и рукавам, — руководила процессом Матрона. — Красный — цвет жизни и крови, цвет любви жаркой. Пусть сердце у нашей княжны будет горячим, а любовь её к мужу — вечной.

Я смотрела, как яркая алая нить ложится на белое полотно, и на душе становилось тепло. Я думала о Михаиле, о его надёжных руках, о том спокойствии, которое он принёс в мою жизнь. Эта красная нить была словно его объятие, вплетённое в ткань моего будущего.

— Пояс вышьем золотом, — продолжала Матрона, разглаживая ткань морщинистой ладонью. — Золото — это солнце, это урожай, это связь с землёй, что кормит нас. Княжна наша — хозяйка этой земли, и пусть её брак принесёт нашему краю процветание.

Золотая нить тускло поблёскивала, и я чувствовала, как вместе с ней в платье вплетается и моя ответственность за этих людей, за это место, ставшее мне домом. Она напоминала мне о моей ноше, но сейчас эта ноша не казалась неподъёмной. Она была частью меня, частью нашего союза с Михаилом, где моя связь с землёй и его преданность сплетались воедино, а ответственность не давила на плечи, потому что я знала, что не одна.

— А подол — серебром, — закончила Матрона, и её голос стал тише. — Серебро — это луна, это вода, это память рода. Чтобы предки княжны оберегали новую семью и вели её по верному пути.

Моя верная Варя, без помощи которой я бы ни за что не решилась ехать в Дикие земли, как раз вышивала подол. Она сидела, низко склонив голову, и тихо плакала от счастья за меня, за себя и Степана, за всех нас, выживших и дождавшихся этого светлого дня.

Её тонкие пальцы ни на миг не останавливались, выводя сложный узор из серебряных трав и цветов. Она была рада за меня так искренне, так чисто, что у меня самой защипало в глазах.

В какой-то момент дверь тихо скрипнула, и в горницу проскользнула Лукерья. Она редко заходила в дом без особой надобности. Сейчас она встала в уголке, сложив на груди руки, и молча наблюдала за работой. Когда женщины на минуту отвлеклись, обсуждая узор, я увидела, как Лукерья быстро подошла к столу и, сделав вид, что поправляет складку, незаметно вложила что-то в ткань.

Это была крошечная, почти невесомая пушинка из гнезда Пеструхи. Я тут же вспомнила старую примету: это делали, «чтобы дети были звонкие, как птицы». Я опустила глаза, пряча улыбку. Она заботилась обо мне по-своему, и её забота была мне бесконечно дорога.

Ближе к вечеру в самом тёмном углу у остывающей печи что-то зашуршало. Из сумрака выступила коренастая, бородатая фигурка Тихона. Он подошёл к столу, ступая босыми ногами совершенно беззвучно, и положил передо мной небольшой, потемневший от времени льняной свёрток.

Его глаза-угольки внимательно посмотрели на меня, и он молча указал на свёрток корявым пальцем, после чего также беззвучно отступил обратно в тень. С замиранием сердца я развернула ветхую ткань.

Внутри лежала пара серебряных серёг. Они были сделаны в виде лунниц, полумесяцев, рожками вниз, а в центре каждой покачивалась крошечная капелька речного жемчуга. Серебро было старым, не блестело, а излучало мягкий, глубокий свет.

— Бабушкины, — донёсся из тени шёпот домового.

Он сохранил частичку моего рода, чтобы вернуть в самый важный день. Слёзы, которые я сдерживала весь день, наконец-то хлынули из глаз, ведь для меня было не просто украшение, а благословение моей бабушки, от моего рода, от самого дома, который принял меня.

Я бережно завернула серьги обратно в ткань, всё ещё не веря своему счастью.

В тот момент, когда последние швеи покидали горницу, меня окликнула Матрона. В руках она держала старинный венец. Он был сплетён из гибких рябиновых веток с алыми гроздьями ягод, перевит тонкими серебряными нитями и украшен крошечными речными жемчужинами.

— Это венец невесты Приграничья, — торжественно произнесла она. — Его ещё наши прабабки на свадьбы надевали. Рябина отпугивает всякое зло, а серебро хранит от дурного глаза. Ты теперь наша, княжна и по праву, и по сердцу, а значит, должна надеть этот венок.

Позже, когда в доме всё стихло, я не выдержала. Прошла в горницу, где на вешалке висело смётанное, ещё не законченное платье. Я осторожно сняла его и надела. Прохладный лунный лён коснулся кожи, и по телу пробежали мурашки. Венец лежал на столе, его черёд ещё придёт, осторожно вдела в уши маленькие серебряные лунницы. Подошла к большому зеркалу в потемневшей раме.

И увидела в нём себя, связанную невидимыми нитями с женщинами моего рода. Усталость в моих глазах сменилась тихим светом, напряжённые плечи расслабились, а на губах сама собой появилась лёгкая улыбка. Я провела рукой по ткани, коснулась алой вышивки на вороте, золотой на поясе.

Серьги, переданные Тихоном, напоминали, кто я есть на самом деле, откуда мои корни. И в этом единении прошлого и будущего, крови и долга, я наконец-то почувствовала себя целой. И была безмерно, тихо счастлива.

Дверь в мою комнату отворилась, и на пороге появился отец. Сегодня на нём был парадный костюм из тёмно-синего бархата с серебряным шитьём. Он выглядел аристократично и строго, как и подобает его титулу, но я видела, как дрогнули уголки его губ, когда он посмотрел на меня. В его глазах смешались гордость, светлая грусть и безграничная отцовская любовь.

— Ты готова, дочка? — его голос был непривычно глухим от волнения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл и протянул мне руку. В его ладони моя показалась совсем маленькой, как в детстве.

— Тогда пойдём, — с нежностью произнёс он. — Негоже заставлять князя ждать.

Когда мы вышли на площадь, ахнула вся деревня. Отец вёл меня через живой коридор из улыбающихся людей к Первому Саду. Мы шли медленно, и этот путь казался целой вечностью, наполненной невысказанными словами, благодарностью и любовью.