Теперь всё кончено. У меня нет имени. Нет будущего. Мать ждёт плаха. Отец похоронил себя заживо. А я… Кто я теперь?

Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела растерянная девушка с пустыми глазами. Не наследница, не победительница. Никто. Пепел.

Что мне оставалось? Молиться? О прощении для души матери, которая продала её за власть? О спасении для себя? Я не заслуживала спасения, но я могла сделать одну вещь. Одну-единственную вещь, которая имела бы смысл.

Я прошла в кабинет отца. Он сидел в кресле, глядя в никуда и даже не заметил меня. Взяла с его стола лист плотной бумаги, перо и чернильницу. Руки, привыкшие к изящным виньеткам на бальных приглашениях, с трудом выводили буквы. Это было не покаяние, покаяние подразумевает надежду на прощение. У меня её не было, это была жуткая констатация факта. Мой собственный приговор.

«Сестра, я пишу тебе не для того, чтобы просить прощения. То, что я сделала непростительно, и я не жду от тебя ничего, кроме презрения, которое я заслужила. Я пишу, потому что это единственный долг, который я могу отдать, прежде чем исчезну.

Ты победила, Лиза. Победила не меня, я была лишь глупым, злобным ребёнком, играющим в жестокие игры. Ты победила настоящее зло, о масштабах которого я даже не подозревала.

Мать втянула меня в свой заговор, но никогда не доверяла полностью. Я была её инструментом, не более. Но я слышала обрывки разговоров, видела гостей, которых она принимала тайно.

Заговор был шире, чем вы думаете. Дядя и магистр Конрад были исполнителями, но были и те, кто давал деньги. Те, кто молчал, зная правду.

Ищите след в торговом доме братьев Лопухиных, через них шли деньги на подкуп офицеров и закупку ритуальных компонентов. Обратите внимание на барона фон Штольца из оружейной палаты, это он поставлял дяде оружие для его личной гвардии в обход всех реестров. Мать часто встречалась с ними в загородном павильоне у Лебяжьего пруда.

Там под половицами в восточной беседке, она хранила свои записи в шкатулке из чёрного дерева. Думаю, она не успела их уничтожить. Возможно, они ещё там. Это всё, что я знаю. Это мой единственный дар тебе — правда, которую я так долго отказывалась видеть.

Прощай! Я ухожу в монастырь Святой Скорбящей Девы, где Камилла Полякова умрёт и больше не принесёт никому вреда».

Я запечатала письмо и отдала его старому дворецкому, велев отправить с самым быстрым почтовым голубем в Приграничье.

Когда птица скрылась в сером небе, а я вернулась в свою комнату и собрала небольшой узел. Простое тёмное платье, смена белья. Никаких драгоценностей. Никаких воспоминаний. Я уходила из этого дома навсегда. Впервые за много дней на душе было не больно. Было пусто, и в этой пустоте был покой. Моя война закончилась.

На изящном туалетном столике осталась лежать записка отцу. Он заслужил знать правду о своей непутёвой дочери.

Агафья

Дамиан не уезжал. После того как столичные вести подтвердили его правоту, я думала, он соберёт свои скудные пожитки и вернётся в столицу героем. Орден был обезглавлен и опозорен, и ему, одному из немногих, кто сохранил честь, наверняка предложили бы высокий пост. Но он остался.

Сначала он говорил, что должен закончить подробный доклад для нового трибунала. Потом, что ему необходимо лично обследовать место бывшего Разлома, составить карту магических аномалий, убедиться, что угроза миновала окончательно. Каждый день он находил новую причину, новый предлог. Он ходил по нашим лесам, разговаривал с солдатами, делал какие-то пометки в своей записной книжке, но я видела, что мысли его не там.

Я видела его настоящего, когда он думал, что его никто не видит. Я наблюдала за ним из окна своей кухни. Вот он стоит у старой ивы над ручьём и не смотрит на воду, а просто стоит, заложив руки за спину. В его фигуре не было ничего от грозного инквизитора. Была только бесконечная, двадцатилетняя усталость.

Он изменился. Нет, он остался тем же упрямым, гордым мужчиной, которого я знала. Но из него ушла та выжженная пустота, которую я увидела при нашей первой встрече. Шрам на его груди затянулся, но оставил след не только на коже, но и в душе. Он соприкоснулся с Изнанкой, заглянул в бездну и вернулся более живым, чем был раньше.

Я видела, как он смотрит на меня, когда я работаю в саду или вожусь с травами на веранде. Это был тот самый взгляд любящего мужчины. Взгляд, который я помнила из прошлой жизни. Взгляд, от которого двадцать лет назад у меня подгибались колени. Сейчас они не подгибались. Сейчас в сердце просыпалась старая, тупая боль.

Однажды вечером он пришёл ко мне. Я сидела на крыльце, перебирая сушёную ромашку. Он молча подошёл и протянул мне букет. Простой, нелепый букет из васильков и колокольчиков. Для грозного инквизитора в чёрном это было так неуместно и так трогательно, что у меня на миг перехватило дыхание.

Я молча взяла цветы. Его пальцы его на мгновение коснулись моих.

— Я ушёл в Орден, потому что потерял тебя, Агафья, — сказал он тихо, не глядя на меня, глядя куда-то вдаль, на темнеющий лес. — Я был молод и глуп. Думал, если отрекусь от мира, от всех чувств, то боль уйдёт. Она не ушла. Она просто замерла внутри, как кусок льда на все эти двадцать лет.

Я молчала. Что я могла сказать? Что я ждала его? Что плакала ночами, а потом научилась жить без него, научилась быть сильной, научилась быть одна? Что его уход убил во мне все чувства?

— Мне нужно время, Дамиан, — наконец произнесла я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Ты причинил мне страшную боль двадцать лет назад. Ты просто ушёл, не сказав ни слова. Оставил письмо на три строчки. Я не могу просто забыть это. Я не та девчонка, что бегала с тобой к реке. Я другая.

Он медленно повернул голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было обиды. Только понимание и бесконечное сожаление.

— Я знаю, — кивнул он. — Я готов ждать. Сколько потребуется.

Он развернулся и ушёл. А я осталась сидеть на крыльце, вдыхая горьковатый аромат полевых цветов.

Через три дня в поместье прилетела сова из Тайной канцелярии. Послание было для Дамиана. Я видела, как он сломал печать и развернул свиток. Его вызывали в столицу. Император расформировывал старый состав Ордена и создавал новый. Ему, как герою и обличителю ереси, предлагали возглавить его.

Вечером он принёс мне ответ, который написал на обороте императорского указа. Прошение об отставке.

— Мой долг здесь, — сказал он просто, глядя на исцелённую, дышащую миром землю Приграничья. — Орден прогнил, и я больше не хочу быть его частью. Я хочу защищать то, что имеет смысл.

Он не сказал, что остаётся ради меня, но я это знала. И в тот момент лёд в моей груди впервые за двадцать лет, кажется, тихонько треснул.

Он остался. Он больше не носил свой чёрный мундир, сменив его на простую рубаху и штаны. Он помогал мне в хозяйстве: починил ограду, учил мальчишек фехтовать, часами бродил по границе, оберегая её покой. Он стал хранителем этой земли.

Филин

Мой мир — это свист ветра в перьях, острота взгляда кречета, умный блеск в глазах сойки. Мой язык — это щелчки, крики, трели. Люди много говорят, но ветер уносит их слова, а птица летит, куда ей велено. Вся моя жизнь прошла под небом, и я научился читать его лучше, чем любую книгу.

После той битвы, когда хозяйка с губернатором сломали хребет Разлому, воздух изменился. Я это первым почуял, ещё до того, как остальные заметили. Ветер перестал нести с севера тошнотворный запах гнили и страха, от которого у птенцов в гнёздах замирали сердца. Он стал пахнуть, как и положено чистому воздуху, талым снегом, прелой лесной листвой и смолой. Мои сойки, что пережили бой, затихнув в голубятне, стали громче и чище петь. Из их трелей ушла тревожная нотка, которую я слышал последние годы.

Я занялся своим делом: лечил раненых птиц, чинил вольеры, что посекло осколками магии и льда, и ждал, когда всё уляжется. Когда жизнь войдёт в свою колею, как река в старое русло после половодья.