— Господа, — я вскинула подбородок, — отец Дамиан жив и здоров. Он находится в доме нашей местной знахарки, госпожи Хмелевской, где проходит лечение после нападения на него тварей Изнанки. Нападения, организованного людьми вашей же Тайной канцелярии.

Щукин вздрогнул, а Ледовской и бровью не повёл, но его зрачки сузились.

— Серьёзное обвинение, княжна. Надеюсь, у вас есть доказательства.

— Имеются. Рапорт самого отца Дамиана, заверенный его кровью и личной печатью Ордена. Показания свидетелей. Финансовые документы, подтверждающие оплату услуг чёрного колдовства со счетов барона фон Риттера. Всё это уже отправлено Его Величеству.

Повисла тишина. Ледовской переглянулся со Щукиным, и что-то в их взглядах мне не понравилось. Они уже знали, что досье отправлено, и всё равно приехали. Значит, у них иная цель.

— Мы рады, что инквизитор жив, — наконец произнёс Ледовской. — Тем не менее комиссия уполномочена провести полный осмотр поместья и оценить характер используемой вами магии. Это формальность, княжна. Чистая формальность.

Я знала цену слову «формальность» в устах чиновника. В Приграничье за «формальностью» обычно пряталась петля.

— Прошу в дом, — я указала на дверь, собрав всё самообладание, которое у меня оставалось. — Варвара приготовит вам чай.

Когда мы расположились в большой гостиной, комиссия приступила к допросу. Именно так это и выглядело несмотря на вежливые интонации и «чистые формальности».

едовской сидел в кресле, прямой как аршин. Его помощник макал перо в чернила, готовый фиксировать каждое моё слово.

— Какого рода магией вы владеете, княжна? — спросил статский советник. — Будьте точны.

Я посмотрела ему в глаза. Именно этот вопрос я ждала. Боялась его и одновременно была к нему готова.

— Родовая магия Стрешнёвых, — ответила я. — Магия Жизни и Смерти. Дуальная, наследственная. Передаётся по крови.

Перо помощника заскрипело быстрее. Щукин подался вперёд, блеснув глазами.

— Магия Смерти, — повторил он с нажимом. — Вы понимаете, что это прямое основание для обвинения в некромантии?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Не понимаю. Потому что вы путаете три принципиально разных вещи.

Я встала. Мне нужно было двигаться, чтобы унять колотящееся сердце. Подошла к каминной полке, провела пальцами по резному дереву и почувствовала, как дом отозвался. Тихое, ободряющее тепло пошло по руке вверх, к плечу.

— В империи существует три типа магии, — начала я, поворачиваясь к комиссии. — Ваша Священная канцелярия знает их все, но предпочитает… не усложнять.

Ледовской приподнял бровь, а я продолжила:

— Первый тип — академическая магия. Та, которую преподают в имперских университетах. Формулы, латинские заклинания, геометрия, руны, печати. — Я кивнула на помощника с ампулами. — Ваш спутник маг-академист. Его сила точна, измерима, воспроизводима. Щит, свет, экзорцизм всё по учебнику. Это язык, который признаёт империя.

Помощник невольно выпрямился, польщённый.

— Второй тип — народная магия. Заговоры, обряды, соль, железо, травы. Обращение к местным духам и хозяевам мест. — Я обвела рукой гостиную: пучки зверобоя над дверью, рябиновую ветку в углу, вышитый рушник на стене. — Она не требует академической подготовки, но требует понимания и уважения к земле. Это не ересь, господа. Это то, что тысячелетиями хранило людей в Приграничье, пока ваши маги-академисты сидели в столичных кабинетах.

Щукин скривился. Ледовской оставался неподвижным.

— А третий тип? — спросил он. Его голос звучал слишком ровно и слишком заинтересованно.

— Родовая магия, — ответила я, и голос мой стал тише, глубже. Я чувствовала, как земля под половицами едва уловимо откликается на мои слова. — Она не произносится вслух и не записывается формулами. Она приказывает через кровь, через принадлежность к роду и связь с конкретной землёй. Она безмолвна и абсолютна. Моя магия Жизни и Смерти не некромантия. Это способность чувствовать грань, удерживать баланс. Я не поднимаю мёртвых. Я не даю живым умереть без срока.

— Красивые слова, — бросил Щукин. — Но мы предпочитаем доказательства, а не поэзию.

— Хотите доказательства? — я повернулась к нему. — Выйдем во двор.

Михаил, до этого молча стоявший у окна, вдруг заговорил. Его голос был спокойным, но в нём звучала та несокрушимая уверенность, которая останавливала людей вернее любого приказа.

— Позвольте мне пояснить, господа, — произнёс он, отрываясь от подоконника и выходя на середину комнаты. — Как генерал-губернатор Диких земель, я работаю со всеми тремя типами магии ежедневно. Мои военные маги используют академические формулы для защитных барьеров. Деревенские жители защищают дома заговорами и солью. А княжна Стрешнёва своей родовой силой удерживает Разлом, который без неё давно бы поглотил эти земли вместе с вашей комиссией.

Он обвёл их взглядом, остановившись на Ледовском.

— Латынь — язык школы. Заговор — язык народа. А кровь — язык земли. И вы, господа, совершаете ошибку, когда всё, что не понимаете, называете ересью.

В гостиной стало очень тихо. Перо помощника замерло. Щукин покраснел до кончиков ушей. Ледовской же, напротив, едва заметно наклонил голову, словно принимая к сведению.

Что ж, — произнёс он после паузы, и его тон стал мягче, почти участливым. — Если ваша магия действительно… целительна, нам не составит труда в этом убедиться. Мы готовы осмотреть поместье. Но есть ещё одна формальность. Пока расследование не завершено, дабы обезопасить вас и стратегически важные земли, мы предлагаем вам подписать временный акт о передаче управления поместьем под защиту короны. Это защитит вас от любых обвинений. Просто жест доброй воли.

У меня перед глазами вспыхнула фраза Ивана Дворохова, третье правило Приграничья: «Не доверяйте никому, кто предлагает помощь без платы. В Приграничье всё имеет цену».

Мне предлагали помощь. Бесплатно. «Ради моей же безопасности». А цена была скрыта, но я её видела. Если я подпишу, если хоть на день потеряю юридическое право распоряжаться этой землёй, то девятое семя останется непосаженным. Ритуал требует воли и крови Хозяйки. Временный управляющий от короны не сможет отдать приказ земле.

— Благодарю за заботу, господин Ледовской, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но земли рода Стрешнёвых не нуждаются в защите короны. Они сами — защита короны. Я отказываюсь.

Ледовской кивнул. Его губы сжались в тонкую линию. Щукин недовольно пожевал губами, но промолчал. Я повернулась, чтобы позвать Варю, когда голос статского советника догнал меня у двери.

— Ещё одно, княжна. — Его тон стал мягче, почти участливым, и от этого мне сделалось тошно. — Перстень на вашей руке. Родовой знак Стрешнёвых, если не ошибаюсь?

Я инстинктивно сжала правую руку. Тяжёлый перстень с выгравированным серебряным деревом обхватывал безымянный палец. Бабушкин перстень, перешедший ко мне вместе с кровью и домом.

— Не ошибаетесь.

— Указ о восстановлении вашего рода датирован совсем недавно, — продолжил Ледовской, и в его голосе появилась нотка, которую я мгновенно опознала как угрозу. — Мне поручено проверить, имеете ли вы действительное, а не бумажное право на этот герб. Документальное подтверждение, генеалогическое древо, заверенные свитки…

— Всё будет предоставлено, — перебила я ровно. — У нас обширная библиотека.

— Не сомневаюсь, — он улыбнулся тонко, как ящерица. — Но пока документы не проверены, ношение герба может быть оспорено.

Это был удар в самое сердце. Без перстня, без права на герб, я теряла половину юридической защиты. Меня снова можно было бы назвать самозванкой.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент произошло нечто, заставившее всех замереть.

В распахнутое окно гостиной, едва не задев занавеску, влетела Пеструха. Моя сойка плюхнулась прямо на каминную полку, растопырив крылья, и раскрыла клюв.