Получилось ли это у него? У меня — не получилось.

С того дня, когда я вместе с Агафьей выхаживала инквизитора, прошло несколько дней. Я магически восстанавливалась для дальнейшей посадки семян и пока занялась созданием школы для детей из принадлежащих мне деревень.

Я искренне верила, что учить крестьян надо: необходимо выявлять таланты и давать им достойное образование.

Образование же в Приграничье в корне отличалось от столичного. Если в центре империи детей учили изящной словесности, этикету и теории высоких материй, то здесь обучение было сугубо практическим и делилось на три негласных уровня: выжить, принести пользу, защитить. Но я решила, что этого мало. Детям нужно было не просто выживать, им нужно было понимать мир, в котором они живут.

Поэтому я выделила светлую, просторную залу на первом этаже усадьбы под школу. Первыми моими учениками стали неугомонные сыновья Егора. Вслед за ними, получив одобрительный кивок от Матроны, потянулись и остальные деревенские дети.

Уроки мы начинали с самого важного травоведения и выживания. Я стояла у большой грифельной доски и рисовала мелом споры и листья.

— Запоминайте, — говорила я, обводя рисунок. — Этот гриб — сыроежка, съедобный. А вот этот, с фиолетовой юбочкой — иллюзорник с Изнанки. Тронете руками — и до вечера будете видеть мороки, пока сами не шагнёте в гиблое болото.

Мы учились на скорость чертить правильные защитные круги из соли и мела. Разбирали, как по сломанным веткам и отпечаткам на земле отличить след обычного волка от пустошной гончей, как распознать ядовитые растения и первые признаки магической порчи на почве.

Отдельным, обязательным предметом было чтение рун опасности. В Приграничье это умели почти все, но я добивалась от детей автоматизма. Я рисовала на доске угловатые символы, которыми покрывали верстовые столбы вдоль трактов, и дети хором чеканили значения этих знаков: «Впереди топь!», «Мёртвая земля!», «Гнездовье нечисти!».

Но к этим суровым, жизненно необходимым знаниям я добавила то, чего их отцы не знали: грамоту, счёт, историю империи, рода Стрешнёвых и всего Приграничья, а также основы магической грамотности. Я хотела, чтобы они росли не просто крестьянами, а думающими, образованными людьми, способными однажды стать настоящей опорой этих земель.

Школа работала уже неделю, когда во двор въехала карета Михаила. Он вернулся из Усть-Рубежного, но, вопреки обыкновению, вышел из экипажа не один.

Из тёмного нутра кареты робко, держась друг за друга, выбрались пятеро худых детей в застиранных, не по размеру больших рубахах и с огромными испуганными глазами на бледных лицах.

— Это из городского приюта, — тихо сказал мне Михаил, подходя ближе. — Те, кому там совсем плохо. Самые слабые. Настоятельница сказала, что они не переживут зиму, они уже начали угасать.

У меня сжалось сердце. Жестокое правило Приграничья гласило: «беспризорный ребёнок — приманка для нечисти», поэтому обычно сирот старались быстро разобрать по семьям. Но с этими детьми негласная традиция взаимовыручки не сработала. Их, видимо, брать никто не хотел из-за болезненности: работать не смогут, а лишние рты в суровом краю никому не нужны.

— Они останутся здесь, Михаил, — твёрдо сказала я, глядя ему в глаза. — Я беру их под свою опеку. Места в усадьбе хватит на всех.

Белозёров лишь тепло улыбнулся и кивнул, словно и не ожидал от меня иного ответа.

С того дня дом изменился до неузнаваемости. Огромная усадьба, годами стоявшая в пугающей тишине, наполнилась топотом маленьких ног, робкими перешёптываниями, а вскоре и звонкими голосами.

Поместье приняло сирот как своих. Наша новая кухарка из деревенских взялась за дело с материнским остервенением: на столе не переводились пироги, наваристые супы и каши.

Но самую невероятную опеку над детьми взяли на себя духи дома.

Дворовая Лукерья взяла над малышами шефство. Стоило детям выбежать во двор, как невидимая, но заботливая рука Лукерьи тут же вытаскивала прямо из грядки хрустящую морковь, сладкую репу или пупырчатый огурец, услужливо обтирая их от земли чистым лопухом. Она подкармливала их нашими магическими овощами безостановочно. Магия Жизни, растворённая в плодах с очищенной земли, работала лучше лекарств: впалые щёки детей быстро порозовели, а тела налились силой.

Домовой Тихон для вида громко ворчал на затоптанные полы. Но по вечерам, спрятавшись за печкой, он кропотливо вырезал из липы маленьких деревянных солдатиков и лошадок.

В Приграничье резьба по дереву никогда не была просто украшением — это всегда была строгая охранная вязь. Каждый завиток на гриве деревянного коня, каждая пуговица на мундире солдатика складывались в мощный обережный узор, отгоняющий дурные сны и мелкую нежить. Наутро эти игрушки таинственным образом оказывались на детских кроватях, надёжно беря малышей под свою защиту.

А ночами в спальнях начиналось тихое волшебство.

Когда я приходила проверить детей, то часто замечала в тёмном углу пушистую, уютную тень Баюнка. Ночной дух ласково мурлыкал бархатным голосом, нашёптывая старые сказки и напевая колыбельные, от которых дневные страхи таяли без следа.

Между кроватками же неслышно скользила Дрёма — мирный домашний дух в виде полупрозрачной женщины в серых одеждах. Она невесомо касалась детских лиц прохладными пальцами, закрывая глазки, и заботливо поправляла сползшие одеяла. Сироты спали крепко, под абсолютной защитой старого дома.

Одним таким вечером я стояла на крыльце, кутаясь в шаль. Михаил обнял меня со спины, положив подбородок мне на макушку.

Из приоткрытого окна детской спальни донёсся тихий, сквозь сон, но абсолютно счастливый детский смех. Кто-то из малышей, должно быть, увидел забавный сон, навеянный Дрёмой.

Впервые за долгие, страшные годы в «Чёрном ручье» звучал детский смех.

И словно в ответ на этот чистый звук, со стороны нашего защитного периметра раздался тихий, хрустальный перезвон. Серебряные деревья Первого Сада встряхнули сияющей листвой, откликаясь на радость, наполнившую эту землю.

Здесь, на краю империи, никто не полагался только на молитвы или только на пилу костоправа. Местные лекари штопали плоть суровыми хирургическими иглами, заливали раны Живой водой, вытягивающей гной, и шептали над открытыми швами древние, тёмные заговоры на кровь, заставляя порванные сосуды срастаться прямо на глазах. Именно этот симбиоз ножа и магии вернул столичного инквизитора с того света.

Когда я переступила порог, в нос ударил привычный запах сушёных трав и едва уловимый — крови.

Инквизитор сидел на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене. Бледный, осунувшийся, с туго перевязанным торсом, он всё равно умудрялся держать спину по-военному прямо. Агафья молча возилась у печи, отвернувшись к чугункам. Её спина была напряжена, как тетива арбалета. Я помнила её рассказ об их общем прошлом и догадывалась, чего ей стоит это молчание.

Я села на табурет напротив гостя. В его впалых, тёмных глазах не было лихорадочного блеска только холодный, цепкий ум.

— Вы пришли в себя, — констатировала я, снимая плащ.

— Благодаря вам и хозяйке этого дома, — хрипло прозвучал голос эмиссара Ордена. Он перевёл долгий взгляд на спину Агафьи, словно пытаясь что-то сказать без слов, а затем снова посмотрел на меня. — Орден Инквизиции умеет быть благодарным, госпожа Стрешнёва. Но, думаю, вы хотите знать, что цепной пёс Церкви забыл у границ вашего поместья.

— Хочу, — не стала лукавить я. — Вы приехали за мной?

— В Ордене меня зовут отец Дамиан, — чуть склонив голову, произнёс он. — И да, я ехал к вам. На вас поступил донос, Елизавета. В столице шепчутся, что вы спятили в ссылке. Что «Чёрный ручей» стал рассадником чернокнижия, а вы, овладев запретными искусствами, поднимаете нежить и планируете отрезать Приграничье от империи.