Каждую ночь мир за нашими стенами сходил с ума. Нечисть, привлечённая пульсацией Разлома, бесчинствовала в лесу. Их вой, словно колыбельная отчаяния, стал привычным фоном для обитателей поместья и окрестностей Черного ручья.

Древние деревья, которые кольцом окружали поместье, стонали под немыслимым давлением. Они были нашим последним рубежом, живым щитом, который пытался стянуть края Разлома. Но то, что находилось по ту сторону, не желало быть запертым. Оно давило в ответ, рвалось наружу, и в треске ветвей мне чудился хруст ломающихся костей.

Михаил всё это время, после того как птицы принесли документы от императора, был мрачнее тучи. Он почти не отходил от весточного камня, который лежал на дубовом столе в моём кабинете.

Теперь это был его кабинет. Я уступила его ему для работы — мне хватало башни, библиотеки и своей комнаты. Губернатор же на время перенёс всю работу по Диким землям в «Чёрный ручей». Здесь он принимал письма, писал указы, встречался со своим заместителем.

Весточный камень то и дело вспыхивал тревожным светом, принося вести с границ. Я видела, как с каждым донесением на его лице проступали новые морщины.

— Снова марево, — сказал он глухо, когда я вошла с подносом горячего травяного отвара. Камень на его ладони погас. — Каждую ночь на границе бушуют магические бури. Часовые докладывают, что прорывы становятся всё глубже. Твари лезут более крупные и осмысленные.

Он потёр виски, и я поняла, что это не вся правда.

— Что ещё? — спросила я тихо.

Михаил поднял на меня усталые глаза. В них отражалась вселенская тоска.

— Всё пошло вразнос, Лиза. Дни Тишины начались на три недели раньше срока. Магия нестабильна по всему краю. А сегодня пришло донесение от звёздочётов: ещё и Тёмные дни сдвинулись. Они наступят не в конце осени, а уже через месяц. Время сжимается.

Я подошла к окну, касаясь пальцами холодного стекла.

Июль. Месяц зноя и цветущих лугов, но за окном на зелёные листья медленно опускались белые, пушистые снежинки. Они кружились в воздухе, словно заблудившиеся души, и таяли, едва коснувшись земли.

Снег в разгар лета. Ещё одно знамение. Крестьяне говорили, что реки в предгорьях потекли вспять, а блуждающие огни на торфяных болотах теперь горели так ярко, что по ночам заслоняли звёзды.

Все эти разрозненные приметы сложились в одну ясную, леденящую душу картину. Буря не просто собиралась, она уже была здесь. Мы находились в самом её сердце. Время вышло, а у нас осталось всего два семени.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. За моей спиной в камине плясал огонь, а за окном падал снег. Я знала, что последний шаг будет самым сложным, но мы должны были успеть. Иначе закрывать эту рану было бы уже некому.

В этот раз сажать семя Первого сада отправились не только мы с Михаилом. Прикрывать нам спины вызвались Иван Дорохов и Григорий Верницкий, верный заместитель Белозёрова — ветеран приграничных стычек, человек-скала с тяжёлым щитом за спиной и топором на поясе.

Тропы сюда не вели, и мы шли напрямик через тёмный лес. Первое правило Приграничья стало нашей кожей: соль в карманах, холодное железо у пояса и готовый вспыхнуть огонь в руках магов.

Чем ближе к Разлому, тем сильнее искажалась реальность. Земля под ногами мертвела, пахла пеплом и вечной зимой. Воздух дрожал и плыл, и впереди, в сотне метров, зияла сама рана — пульсирующая фиолетовая чернота. Именно здесь, на самом краю, должно было вырасти восьмое дерево.

Мы не успели подготовиться. Бой начался без предупреждения.

Воздух затрещал, и из Разлома вывалилась первая волна — стая волколаков, но Дорохов был готов. Он ударил посохом о землю, и перед нами взметнулась дрожащая стена из чистого жара. Твари вспыхнули, как сухой хворост, наполняя воздух воем и запахом палёной шерсти.

— Держать фланги! — рявкнул Григорий.

Пока уцелевшие волколаки пытались обойти огненный барьер, он встретил их стеной из щита и стали. Остатки стаи, спасая свои подпалённые магическим огнём шкуры, трусливо скрылись в лесу.

Тяжело топая, из разрыва вышли три ломника, но за ними появилось то, чего мы боялись. Из фиолетового марева вышагнули два Безмолвных стража. Высокие, безликие фигуры, окутанные аурой абсолютной тишины. Там, где они ступали, гасли звуки и слабела магия. Огненная стена Дорохова начала мерцать и опадать.

— Лиза, начинай! Мы дадим тебе время! — крикнул Михаил, и в его руках вспыхнули огненные плети. Он бросился вперёд, отвлекая ломников и не давая сухоруким, что выползли следом, добраться до уже выросших серебряных деревьев.

И тут из Разлома вытек, словно кошмар, обретший плоть, Ткач плоти. Огромное, многосуставчатое существо двигалось на десятках конечностей, похожих на иглы. У него не было головы, лишь пульсирующий мешок в центре тела. Своими конечностями-иглами оно принялось протыкать дымящиеся трупы убитых волколаков, и те с дёрганьем поднимались, сшитые из мёртвой плоти и воли Ткача.

— Ткача! Сжечь Ткача! — голос Михаила прогремел, как гром.

Я упала на колени на серый пепел. Вокруг меня был ад. Григорий рубил оживших мертвецов, Дорохов с трудом сдерживал Безмолвных стражей, чей купол тишины давил на него, заставляя кровь течь из носа. Михаил вёл огненный танец с Ткачом и ломниками.

Я вдавила восьмое семя в мёртвую землю. Сорвала перчатку, резанула по ладони. Горячая кровь капнула на семя, и я вложила в ритуал всю свою волю, отгородившись от хаоса битвы. — Расти. Вопреки всему. Живи!

Земля под моей ладонью содрогнулась. Росток пробивался с неимоверным трудом. Я чувствовала, как Безмолвные стражи тянули из меня силу, как сама земля сопротивлялась жизни, но я не сдавалась. Ствол дерева был тоньше, чем у других, а когда распустились листья, я увидела, что они не серебряные. Они были медные. Цвета запекшейся крови и упрямства.

Дерево ожило, и в тот же миг мощная волна жизненной силы изошла от него. Ткач плоти пронзительно взвизгнул, его сшитые твари рассыпались в прах. Безмолвные стражи отступили, их аура ослабела. Остальная нечисть, потеряв волю своего хозяина, бросилась обратно в Разлом.

Битва была окончена.

Мы стояли в наступившей зыбкой тишине. Дорохов, шатаясь, опёрся на посох. Григорий проверял раны — свои и наши. Кольцо было почти завершено. Осталось одно семя. Одна ночь.

Михаил подошёл ко мне, коснулся моего плеча. Его рука дрожала. Впервые за всё время я увидела в его глазах не только ярость, но и страх.

— Я боюсь за тебя, Лиза, — произнёс он тихо.

Я накрыла его ладонь своей — окровавленной, грязной, уставшей. Посмотрела ему в глаза, и в этот миг между нами не было ни магии, ни долга. Только двое людей на краю бездны.

— Я тоже боюсь и за себя, и за тебя, за всех нас, — честно ответила я. — Но этот страх толкает меня вперёд. Мы выдержим. Нам есть ради чего сражаться.

Эта ночь не была похожа на другие. Воздух в «Чёрном ручье» звенел от напряжения, он был густым и наэлектризованным, как перед грозой. Ночь Охоты. Древнее, страшное время, когда грань между мирами истончается до паутины, а нечисть выходит на пир.

Самая Тёмная Ночь придёт завтра по рассчётам астрологов, тогда как по календарю до неё ещё полгода. Время сжимается с устрашающей скоростью. Тёмная ночь ― наихудшее время, чтобы выходить из дома. И единственное, когда Разлом полностью открывается, становясь уязвимым. Когда его можно замкнуть навсегда.

Поэтому никто в поместье не спал. Каждый нашёл себе дело, вплетая свою нить в общее полотно нашей обороны и нашей надежды.

На кухне, окутанная паром, колдовала Варя. Она не просто готовила, она творила настоящий ритуал. Она лепила сотни крошечных пельменей с мясом дикого кабана, в каждом из которых была заключена сила. В огромном котле кипела «Похлёбка Хранителя» — густое, жирное варево, способное согреть даже остывающее тело. На столе в бутылях настаивался отвар из магических ягод, придающий сил. Кухня Приграничья — простая, но дающая жизнь.