Я пододвинула к мужчинам тяжёлый, окованный медью гримуар из бабушкиной библиотеки. Страница была открыта на разделе «Чёрные пробуждатели».

— Моя мачеха не просто завистливая стерва, — произнесла я, глядя на пожелтевшие страницы. — Здесь описан ритуал магии крови. Чёрные пробуждатели не имеют собственного дара. Чтобы получить магию, им нужно выпить по капле жизнь из сильного светлого мага.

Дамиан взял флакон, осторожно понюхал крышку и скривился, словно от зубной боли.

— Магическое отравление, — констатировал он. — Получается, что она убила Татьяну Стрешнёву. Травила её медленно, годами, подмешивая яд и вытягивая её жизненную силу через кровные привязки, чтобы пробудить в себе дар, достаточный для участия в культе Хозяина Изнанки. И ты, Елизавета, была бы следующей. Твоя ссылка в Приграничье спасла тебе жизнь.

В библиотеке повисла гнетущая тишина. В этот момент я не была юной графиней или хозяйкой поместья. Я была дочерью, которая наконец-то нашла убийцу своей матери.

Михаил подошёл ко мне и крепко сжал моё плечо, делясь своим теплом и уверенностью.

— Мы собрали всё, — сказал он, обводя взглядом стол. — Мотивы, финансовые следы, показания свидетелей, улики чёрного колдовства и рапорт инквизитора о государственной измене. Пора заканчивать.

Я достала плотную кожаную папку, и мы начали аккуратно складывать в неё документы. Когда последний лист скрылся под обложкой, я зажгла толстую свечу.

По законам Империи, досье, запечатанное тремя личными печатями дворян высшего круга или официальных лиц, приравнивалось к решению трибунала. Этого было достаточно для немедленного ареста любого человека, вплоть до членов императорского двора без права на залог.

Первым подошёл Михаил. Растопив тёмно-зелёный сургуч, он капнул им на кожаный клапан и с силой вдавил свой перстень. Печать рода Белозёровых. Свидетельство генерал-губернатора Приграничья.

Вторым выступил отец Дамиан. Он использовал чёрный сургуч, оттиснув на нём тяжёлый крест со своего кольца. Печать Ордена Инквизиции. Свидетельство о чёрном колдовстве и измене.

Наконец, настала моя очередь.

Я взяла палочку красного сургуча, цвет которого напоминал свежую кровь. Горячие капли упали на кожу, и я сжала их печаткой Стрешнёвых — родовым гербом, который Клара так отчаянно пыталась у меня отобрать. Свидетельство наследницы «Чёрного ручья». Свидетельство крови.

Три печати застыли на папке, не оставляя мачехе ни единого шанса на спасение.

— Кречет отнесёт это прямо в руки Верховного Инквизитора до рассвета, — произнёс Дамиан, забирая досье. — Завтра в столице заполыхают костры.

Я смотрела на тлеющий фитиль свечи. Охота началась и в этот раз дичью была не я.

Ветер на вершине старой почтовой башни пробирал до костей. Я плотнее запахнула подбитый мехом плащ, глядя, как Филин готовит посланников в долгий путь.

Решение отправить досье не просто Верховному инквизитору, а напрямую императору, мы приняли единогласно. Слишком глубоко пустил корни культ, слишком близко к трону подобрались предатели из Тайной Канцелярии. О том, что Верховный инквизитор сам может быть замешан в заговоре, мы старались не думать, но подозревали, что кто-то заинтересованный из его канцелярии мог перехватить наше послание.

На широком кожаном наруче Филина сидел роскошный белый кречет Михаила. Гордая птица из службы «Императорских крыльев» переступала когтистыми лапами, привыкая к весу.

К её лапе Филин надёжно прикрепил серебряную капсулу, запечатанную магией. Внутри лежало то самое досье с тремя сургучными печатями, которое должно было стать смертным приговором для моей мачехи и её приспешников.

Но кречет нёс лишь бумаги, а в империи бумагам, пусть даже скреплённым кровью, иногда свойственно «теряться» в коридорах власти. Поэтому мы задействовали двойную доставку.

На моём запястье, нервно подёргивая ярким хвостом, сидела Пеструха. В Приграничье сойки Стрешнёвых ценились на вес золота. Эти удивительные создания могли запомнить устное послание длиной до двадцати слов и воспроизвести его адресату, идеально имитируя голос, интонацию и даже дыхание отправителя. От такого письма нельзя было отмахнуться.

Я поднесла птицу поближе к лицу. Пеструха склонила голову набок, её глаз-бусинка блеснул, настраиваясь на мой голос. Я набрала в грудь ледяного воздуха и произнесла чётко, чеканя каждый слог:

— Ваше Величество, прошу принять досье о государственном преступлении графини Клары Августовны Поляковой. Ваша верная подданная Елизавета Стрешнёва.

Семнадцать слов и сойка тихо щёлкнула клювом, подтверждая, что послание запечатлено.

Назвав себя Елизаветой Стрешнёвой, а не Поляковой, я пошла на колоссальный риск. По закону я всё ещё носила фамилию отца. Разрешение императора о смене фамилии всё ещё не были получены, и меня это очень беспокоило.

Но сейчас, отправляя обвинение в измене, я ставила на кон всё и подписывалась родовым именем своей бабушки — истинной Хозяйки Приграничья. Это был акт неповиновения и моё заявление прав на эту землю.

Филин кивнул мне. Я подбросила сойку вверх, а он одновременно отпустил кречета. Я стояла у зубчатого парапета башни и смотрела, как две птицы — ослепительно-белый хищник и пёстрая искра — поднимаются в свинцовое небо. Они сделали круг над поместьем и разлетелись, каждый своей дорогой, унося в столицу бурю.

Ждать ответа было не в моих правилах, да и Приграничье не давало времени на передышку. Нам нужно было завершить защитный периметр.

В последующие дни мы с Михаилом посадили шестое и седьмое семена Первого Сада. И с каждым разом бои за право укоренить росток становились всё тяжелее.

Изнанка сопротивлялась. Разлом, зияющий неподалёку от наших границ, словно почувствовал, что петля светлой магии затягивается на его горле. Из чёрной щели в пространстве постоянно тянуло могильным, вымораживающим душу холодом.

Твари лезли остервенело не считаясь с потерями. Серебро на наших клинках темнело от ядовитой крови, резерв истощался, и к вечеру мы возвращались в усадьбу серыми от усталости, покрытые гарью и грязью.

Природа тоже сходила с ума от столкновения двух магических полюсов.

В ту ночь я проснулась от странного, пульсирующего света, бьющего сквозь щели в ставнях. Осторожно встав с кровати, чтобы не разбудить Михаила, я подошла к окну и распахнула створки.

У меня перехватило дыхание, над «Чёрным ручьём» висело Марево.

Знаменитая магическая буря Приграничья. Небо переливалось зеленоватым светом, похожим на северное сияние, но отравленным и тяжёлым. Воздух за окном дрожал и шёл волнами, как над раскалённой жаровней. Пространство искажалось: дальний лес казался то пугающе близким, так что можно было пересчитать иголки на соснах, то отступал на многие лиги назад.

Но страшнее всего было то, что творилось с водой. Подчиняясь законам искажённой магии, небольшая река, огибающая наши земли, вздыбилась пенным гребнем. На моих глазах её течение замедлилось, остановилось, а затем вода с глухим рёвом хлынула вспять, меняя русло.

Я закрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу. Мои силы были на исходе.

Едва я вернулась в постель и провалилась в забытьё, как на меня обрушился кошмар.

Мне снилось, что я стою на самом краю Разлома. Внизу клубилась первородная тьма Изнанки, тянущая ко мне свои щупальца. Но прямо над этой бездной, балансируя на осыпающемся краешке земли, стояла моя мама.

Татьяна Стрешнёва была такой же, как в моих детских воспоминаниях: с мягкой улыбкой и тёплыми, печальными глазами. На ней было простое домашнее платье, подол которого трепал ветер из Бездны.

Я хотела крикнуть ей, протянуть руку, оттащить от пропасти, но голос пропал, а ноги приросли к земле.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах не было страха.

— Не бойся, — её голос прозвучал у меня в голове, заглушая рёв Разлома. — Ты почти дома, Лиза.

Земля под её ногами рухнула вниз, и я проснулась от собственного крика. Резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что болели рёбра.