Он лежал на земле, и под ним медленно, жадно расползалось тёмное, почти чёрное в багровом свете Разлома пятно. Его огонь погас. Браслет из серебряных листьев на его запястье, который ещё мгновение назад сиял живым светом, потускнел и стал просто куском холодного металла. Мир сузился до этой неподвижной фигуры, до этого пятна крови, впитывающегося в мёртвую, истерзанную землю.

Я закричала. Но из горла не вырвалось ни звука, лишь судорожный, беззвучный спазм. Я рванулась к нему, но невидимая стена ритуала, стена, которую я сама же и поддерживала, отбросила меня назад. Я была якорем, намертво прикованным к этому проклятому месту, вынужденная смотреть, как тонет мой единственный корабль в кровавом море.

Сила, которую я вливала в землю, иссякла. Связь оборвалась. Семя в земле молчало. Оно было мёртвым, как и почва вокруг, как и моя надежда. Земля не откликалась, оглушённая горем и скверной. Мои пальцы, прижатые к ней, чувствовали только холод камня и абсолютную пустоту. Всё было кончено. Мы проиграли.

Грохот битвы вернулся, но теперь он звучал иначе. Это был уже не шум яростного сопротивления, а треск ломающегося хребта нашего войска. Я подняла голову. Линия обороны, которую так отчаянно держали гвардейцы и ветераны, рассыпалась.

Предательство Верницкого и его людей стало тем камнем, что вызвал лавину. Культисты, получив подкрепление изнутри, прорвали строй. Я видела, как падают наши солдаты, как Дорохов, бледный, с тонкой струйкой крови, текущей из носа, с трудом удерживает в пространственной ловушке крылатого демона, но уже не может остановить остальных.

Всё было кончено. И посреди этого ада, посреди агонии нашего мира, стоял Сергей, которого не касался хаос.

Он стоял у самого края Разлома, спиной к фиолетовому мареву, и смотрел на поле боя с выражением… удовлетворения. Он упивался этим зрелищем. На его лице играла спокойная, почти нежная улыбка. Он смотрел на смерть моих людей, на моё отчаяние, на рушащийся мир и был счастлив.

Вся эта битва, все эти смерти были для него лишь прелюдией. Увертюрой к его главному триумфу. Он поднял обсидиановый клинок, и чёрное лезвие поглотило багровый свет. Его взгляд нашёл меня сквозь дым и боль.

— Ты пыталась спасти этот мир, Лиза, — его голос прозвучал удивительно ясно и спокойно в общем грохоте. — А я его заменю.

С этими словами он медленно, с наслаждением, провёл клинком по своему запястью. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула из раны, но не упала на землю. Она потекла вверх, против всех законов природы, обвивая его руку, словно живая змея.

Холод. Абсолютный, вселенский холод, который просочился в меня, замораживая саму душу. Он всё продумал. Каждую деталь. Каждое страдание. Сергей поднял клинок. На его лице было выражение фанатичного экстаза. Он ждал этого всю свою жизнь.

— Я Краеугольный Камень! Я дверь! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визг.

С последним звуком он вонзил обсидиановый клинок себе в сердце.

Это был звук трескающегося стекла. Звук разрываемой ткани мироздания.

Сергей не закричал от боли. Вместо крика из его горла вырвался низкий, вибрирующий гул, от которого задрожала земля. Он выгнулся дугой, его тело начало корчиться в неестественных конвульсиях. Я видела, как под его кожей что-то движется, ломая кости, растягивая мышцы.

Чёрные вены, как ядовитый плющ, оплели его шею, лицо. Его прекрасные черты исказились, поплыли, словно восковые. Рот растянулся в нечеловеческой гримасе, глаза закатились, и глазницы наполнились пульсирующей фиолетовой тьмой.

Его тело росло, вытягивалось. Кожа лопалась, и из-под неё лезли не мышцы, а сгустки мрака, шипы из обугленной кости. Доспехи, что он носил, с треском разлетелись, не выдержав чудовищного преображения. То, что стояло перед нами, уже не было Сергеем Воронцовым.

Это было существо из чистого ужаса, сотканное из теней и отчаяния. Высокое, непропорциональное, с длинными, когтистыми руками, оно сохранило лишь отдалённое, пародийное сходство с человеком, которым было когда-то. И в центре этой кошмарной фигуры, на месте сердца, тускло пульсировал обсидиановый клинок — его новый центр, его новая душа.

Хозяин Изнанки обрёл плоть.

Существо издало звук. Не рёв, а безмолвную волну чистого отчаяния, которая прокатилась по полю боя. И всё замерло. Оставшиеся в живых гвардейцы и ветераны застыли на месте, их лица исказились от ужаса, оружие выпало из ослабевших рук. Они не были ранены. Они просто… сломались. Их души, их воля к жизни были стёрты этой волной.

Хозяин лениво, почти небрежно, взмахнул рукой. От его пальцев сорвалась волна абсолютной черноты. Она не летела, она просто расползалась, пожирая свет, звук, материю. Там, где она проходила, люди не умирали. Они исчезали. Просто рассыпались в серый пепел, который тут же уносил ветер. За несколько секунд поле боя было очищено.

Пустые, фиолетовые глазницы Хозяина Изнанки уставились на меня. Он сделал шаг. Земля под его стопой умерла, превратившись в чёрное, потрескавшееся стекло. Он шёл за мной.

И в этот момент между нами встала фигура в потёртой кожаной куртке. Дамиан. Только что он поверг своего бывшего наставника, Магистра Ордена, который лежал в нескольких шагах, истекая кровью, но всё ещё живой. Инквизитор был бледен, измотан, но он стоял твёрдо. Он сделал шаг вперёд, заслоняя меня своим телом.

— Во имя Создателя сгинь! — его голос прозвучал как удар колокола.

Хозяин не обратил на него внимания. Он просто шёл ко мне, и Дамиан был лишь досадным препятствием на его пути. Существо подняло руку.

— Дамиан, нет! — крикнула я, но было поздно.

Он вскинул свой серебряный меч, принимая удар на себя. Волна тьмы ударила в клинок. Серебро закричало. Металл, освящённый веками молитв, начал чернеть и рассыпаться в прах. Удар прошёл сквозь него.

Дамиан отлетел назад, как сломанная кукла, и рухнул на землю. На его груди зияла страшная рана. Это был не просто порез. Это был кусок пустоты. Чёрное, не отражающее свет пятно, края которого медленно, но неумолимо расползались, пожирая его тело.

— Игорь! — крик Агафьи был полон такой боли, что у меня разорвалось сердце. Она бросилась к нему, упала на колени, прижимая его голову к своей груди. Её руки засветились янтарным светом, отчаянно пытаясь остановить расползающуюся тьму.

И тут я увидела движение. Магистр, бывший учитель Дамиана, превозмогая боль, поднялся на одно колено. В его глазах горела ненависть. Он увидел своего поверженного ученика, беззащитного, умирающего, и на его лице отразилась злобная радость. Он поднял свой зазубренный кинжал, собираясь нанести последний удар, добить того, кто посмел его предать.

Между Магистром и Дамианом возникла фигура Ивана Дорохова. Генерал тяжело дышал, его левая рука висела плетью, лицо было белым как мел. Но в его глазах горел холодный огонь долга.

— Ты… — прошипел Магистр. — Ещё один пёс губернатора…

— Я солдат, — отрезал Дорохов. — И я не позволяю добивать раненых.

Магистр бросился на него, но Дорохов не стал отбивать удар. Он просто поднял правую руку. Пространство перед ним исказилось, и Магистр, летевший вперёд, вдруг замер на месте, а потом начал складываться как лист бумаги. Его руки и ноги с хрустом согнулись под неестественными углами, тело сжалось, голова вжалась в плечи. С тихим, влажным хлопком он схлопнулся в крошечную, кровавую точку и исчез.

Последний, смертоносный фокус.

Дорохов пошатнулся, изо рта хлынула кровь. Он потратил на этот приём всё, что у него оставалось. Он был пуст и уязвим.

Игровое поле было зачищено. Михаил без сознания. Дамиан умирает на руках у отчаявшейся Агафьи. Дорохов ранен и магически истощён.

Я была одна.

Хозяин Изнанки сделал ещё один шаг. Он был уже совсем близко. Я видела в его пустых глазницах отражение собственного ужаса. Я посмотрела на свои руки, прижатые к мёртвой земле. На семя, которое так и не проросло. Всё было напрасно.

Но потом потеплел коготь медведя, который подарил мне Михаил, и я носила на груди. И в этот момент я поняла. Он всё ещё жив. Пока он жив, пока дышит хоть один человек на этой земле, я не имею права сдаваться.