Селестина медленно поставила чашку на стол.

— То есть ты хочешь не продавать платье.

Анабелла посмотрела на неё.

— А что?

— Продавать женщине её саму. Только такую, какой она ещё себя не видела.

Анабелла замерла.

Вот.

Она всё утро пыталась сформулировать эту мысль.

И Селестина сказала одной фразой.

— Да.

Анабелла улыбнулась.

— Именно.

Селестина откинулась на спинку кресла.

— Тогда тебе нужны не просто швеи.

— Знаю.

— И продавщица тебе нужна особенная.

— Тоже знаю.

— Женщина не должна войти сюда и услышать: «Вы толстая, вам это не идёт».

Анабелла поморщилась.

— Если я хоть раз такое услышу от продавца, он вылетит раньше, чем успеет закончить фразу.

Селестина рассмеялась.

Анабелла снова посмотрела на пространство лавки. Теперь она видела его немного иначе. Не просто стойки с готовыми платьями. Здесь должна была происходить примерка, разговор, подбор. Возможно, часть моделей оставить готовыми, а часть предлагать в нескольких вариантах. Один крой — разные оттенки. Возможность немного изменить длину, рукава, вырез.

Постепенно на столе рядом с остатками бутербродов появился новый список. Зеркала. Освещение. Образцы тканей. Место для спокойной примерки. Несколько размеров одной модели. Возможность небольшой подгонки. Продавец, который умеет не только назвать цену, но и посмотреть на женщину и действительно понять, что ей подойдёт.

Анабелла писала всё быстрее.

Она хотела, чтобы женщина входила сюда с привычным представлением о собственной внешности, а выходила немного другой.

Не потому, что её переделали.

Потому что впервые правильно показали то, что уже было.

То, что сама женщина привыкла считать недостатком, можно было не прятать, а обыграть настолько удачно, что оно станет частью образа.

Они просидели в лавке ещё долго. Обсуждали ткани, примерочные, свет, первые модели и даже то, как продавец должен разговаривать с женщиной, которая сама не знает, чего хочет. Селестина спорила, Анабелла записывала, потом спорила уже она. И в какой-то момент обе поняли, что перед ними постепенно появляется не просто магазин.

«Белль» начинала приобретать характер.

Глава 24. Накануне.

Дни перед открытием слились для Анабеллы в одну бесконечную череду готовых платьев, исправленных швов, привезённых рулонов ткани, пустых чашек из-под кофе и строчек в ежедневнике, которые она с особенным удовольствием яростно вычёркивала. Утро начиналось значительно раньше, чем ей хотелось, а заканчивался день далеко за полночь, когда Анабелла в очередной раз вспоминала что-нибудь важное и добавляла новый пункт в список на завтра.

Иногда она ещё не успевала допить первую чашку кофе, а в лавке уже появлялась одна из швей. Следом приезжал поставщик и привозил ткань совершенно не того оттенка, о котором они договаривались, и Анабелле приходилось десять минут объяснять, что между глубоким винным и цветом засохшей свёклы существует колоссальная разница. Потом кому-нибудь требовалось показать, где лежит новый рулон ткани, другая швея замечала проблему с линией рукава, третья спрашивала, можно ли немного изменить обработку края. А к обеду выяснялось, что материал, который должны были доставить ещё вчера, вообще не приехал. День превращался в бесконечную цепочку вопросов, решений и новых задач, появлявшихся быстрее, чем Анабелла успевала вычёркивать старые.

Селестина могла появиться посреди всего этого безобразия, окинуть лавку одним взглядом и несколькими язвительными замечаниями заставить Анабеллу передвинуть половину внутреннего пространства. Иногда Анабелла сопротивлялась, потом отходила к двери, смотрела на результат и молча переставляла ещё что-нибудь сама. Селестина в такие моменты выглядела совершенно невыносимо довольной.

Но однажды она преподнесла Анабелле действительно роскошный подарок.

Селестина вошла в лавку с той самой улыбкой, которая обычно означала: она что-то задумала и уже заранее уверена, что все остальные будут ей благодарны. Прямо с порога объявила, что нашла для Анабеллы продавца.

А потом в помещение вошла Ильмира.

И Анабелла на несколько секунд совершенно забыла о коробках, тканях и недоделанной витрине.

Ильмира была очень необычной женщиной. Смуглая кожа имела тёплый оливковый оттенок, густые почти чёрные волосы тяжёлыми волнами были собраны на затылке, тёмные выразительные глаза смотрели спокойно и уверенно. Полные губы, мягкие черты лица, чуть приподнятый подбородок. Она не столько ходила, сколько плавно двигалась по помещению, и в каждом жесте чувствовалась удивительная уверенность в собственном теле.

А фигура у неё была именно такой, какую местная мода слишком часто пыталась совершенно напрасно «исправить». Ильмира была немного полновата. Мягкий живот, выраженная талия, полная грудь, роскошные бёдра. Анабелле хватило одного взгляда, чтобы решить: если кто-нибудь предложит спрятать эту женщину под бесформенным платьем ради того, чтобы скрыть её так называемые недостатки, она лично отберёт у него ножницы.

Фигура Ильмиры ничего не требовала скрывать.

Её нужно было правильно показать.

Подчеркнуть талию. Позволить ткани мягко пройти по бёдрам. Открыть грудь ровно настолько, чтобы взгляд задержался, но не превратить женщину в собственное декольте. Цвет тоже нужен был насыщенный. Винный? Нет, слишком ожидаемо. Гранатовый. Или очень глубокий зелёный, который сделает кожу ещё теплее.

Анабелла так увлеклась, что только через несколько секунд поняла: Ильмира всё это время спокойно выдерживает её внимательный взгляд.

— Я так понимаю, мысленно вы меня уже переодели? — наконец спросила она.

Анабелла моргнула.

Селестина рядом тихо рассмеялась.

— Полностью.

Уголок губ Ильмиры дрогнул.

И в этот момент Анабелла окончательно поняла, почему Селестина привела именно её.

Ильмира не стеснялась собственного тела. Не пыталась стать незаметнее и не занимала меньше пространства, чем ей хотелось. Напротив — будто совершенно спокойно предъявляла себя этому миру и не спрашивала разрешения выглядеть именно так.

Для «Бэлль» она подходила идеально.

Но одной внешности было мало. В следующие несколько минут Анабелла наблюдала за ней уже гораздо внимательнее. Ильмира оказалась тактичной, сообразительной и удивительно наблюдательной. Она не пыталась назвать красивым всё подряд и не соглашалась с Селестиной просто потому, что та её привела. Когда разговор заходил о будущих покупательницах, она сразу разделяла два совершенно разных понятия: что женщине нравится и что действительно способно её украсить. При этом в её словах не было ни высокомерия, ни привычного желания «исправить» чужую фигуру.

Анабелла буквально влюбилась в неё за первые полчаса.

Через несколько дней стало понятно, что первое впечатление не обмануло. Ильмира легко общалась с людьми, быстро запоминала, где что находится, не терялась, если одновременно нужно было ответить на вопрос, найти нужную ткань и позвать швею. Она была исполнительной, расторопной и при этом не суетилась. А ещё действительно видела женщин. Не отдельные грудь, талию или бёдра, которые нужно спрятать или подчеркнуть согласно моде, а весь образ целиком.

Селестина нашла для неё настоящее сокровище.

Сама Анабелла к этому времени уже физически не успевала шить. И самым сложным оказалось даже не передать часть работы другим, а перестать стоять у швей за спиной, дотошно контролируя каждый стежок. Приходилось буквально заставлять себя отойти от стола и заняться чем-нибудь ещё. Девушки быстро привыкли, что Анабелла может попросить распороть почти готовый шов, если тот лёг неправильно, но никогда не станет обвинять швею, если проблема изначально была в выкройке. Несколько раз ей самой приходилось переделывать расчёты и признавать, что чужие замечания оказались правильными.

Первая коллекция в итоге собралась даже быстрее, чем она ожидала. Всего шесть платьев, но Анабелла принципиально не хотела заполнять лавку десятками почти одинаковых вещей. Лучше меньше. Зато у каждой модели должен быть собственный характер.