Голос Янгуса разносится по саду, и я поднимаю на него глаза, медленно, с усталой обречённостью. Он стоит передо мной в образцовой позе человека, которого только что выгнали из собственного театра за чрезмерную драматичность: ладони сложены, губы поджаты, глаза блестят от энтузиазма и предстоящего безумия. Ну конечно.

Бал Искры? От Янгуса это звучит как предложение принять участие в неизвестном эксперименте с обещанием побочных эффектов. Но я всё-таки откладываю дневник Мастера в сторону и складываю руки на столе.

— Что ещё за бал Искры?

Янгус расправляет плечи, словно только этого вопроса ждал.

— Бал Искры — это когда все чтят Искру, — с пафосом объясняет он, не моргая. — Все стражи сбрасывают свою форму и облачаются в лучшие наряды, даже авриал Аластор надевает свой самый суровый костюм. Все танцуют, восхищаются чудесами Искры, пьют до рассвета — и, если повезёт, возвращаются домой с честью, а не с позором.

Я застываю, приподнимаю бровь. Тепло смеха внутри сменяется чем-то острым, почти злым:

— Бал во время чумы? Вы, правда, собираетесь наряжаться и веселиться, пока половина города заперта в ЗИС?

Он, кажется, на секунду теряет свою обычную браваду. Взгляд становится чуть серьёзнее, а губы сжимаются. Тот редкий случай, когда даже Янгус не может отшутиться:

— Да… ну, не совсем вовремя, — разводит он руками, опуская плечи. — Но это традиция, Анна. Каждый год, в один и тот же день. Не отменяли даже в прошлые смутные времена. Если отказаться сейчас, все решат, что Искра умирает окончательно. А если провести бал — может, хоть кто-то поверит, что ещё есть шанс.

Смотрю на него, пытаясь представить этот странный ритуал упрямого праздника в мире, где всё рушится. Внутри вспыхивает что-то похожее на горечь — и, вопреки всему, искорка уважения. На грани безумия держаться за жизнь — вот она, настоящая традиция Инсоленса.

— И что ты хочешь от меня? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь, к чему всё идёт, — слишком уж выразительно у него блестят глаза и слишком отчаянно он старается подвести меня к ответу, словно вся сцена уже прописана где-то у него в голове.

— Я хочу, чтобы ты стала моей партнёршей, — выпаливает он, ни капли не смущаясь, и тут же опускается на скамью напротив.

— Твоей партнёршей?

— Ну да, — кивает он, а разноцветные глаза пляшут от восторга. — Ты умная, красивая, а главное — у тебя нет этих жеманных замашек, которые меня раздражают в прочих дамах. Я ведь не кого попало приглашаю, а?

— Льстец, — я фыркаю, скрещивая руки на груди. — Играешь на моей гордости?

— Точно, — весело соглашается Янгус, откинувшись на спинку скамьи. — Плюс считаю, что тебе не помешает чуть повеселиться. Ты слишком серьёзная, Анна. А кто, если не я, вытащит тебя из этих твоих переводов и тревог?

Я невольно смеюсь, почти с облегчением — этот парень умеет выдёргивать меня из хандры своей бесцеремонной, яркой уверенностью.

— А если я откажусь? — прищуриваюсь, делая вид, что сопротивляюсь его чарующей наглости.

Он прикладывает руку к груди, как будто обращается к невидимой публике.

— Тогда придётся мне одному идти на бал, и всю ночь я буду самым красивым, но одиноким человеком там… Твоя совесть выдержит эту трагедию?

Его искренне-театральная скорбь вызывает у меня новый приступ смеха. Кажется, я сдаюсь. Янгус умеет насмешить так, что хочется расслабиться.

— И что же я должна буду делать, если соглашусь? — вздыхаю, подыгрывая ему.

— Прежде всего — блистать, — важно говорит он, подаваясь вперёд, словно раскрывает мне военную стратегию. — Но не переживай, я возьму всю нагрузку по эпатажу на себя. Тебе остаётся только время от времени хмыкать в нужных местах, загадочно молчать при встрече с особо раздражающими персонажами… и, возможно, спасти меня от одной-двух светских катастроф. Ну, или наоборот — создать их. По вдохновению.

Я качаю головой, прикрывая лицо рукой.

— Это звучит как начало вечера, после которого кто-нибудь лишится звания, а кто-то — рассудка.

— Именно! — оживляется он. — Бал Искры, Анна. Там всё происходит на грани. Чувства, интриги, Искра, танцы — всё. А значит, мы с тобой подходим туда идеально. Потому что тоже — на грани.

Он улыбается так открыто, так по-человечески светло, что на секунду хочется верить: всё и правда может быть просто. Или хотя бы не смертельно.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь научить меня танцам.

— Сделка! Завтра с утра начнём тренировки. Ты будешь сиять, Анна!

— И без сюрпризов, — предупреждаю, щуря глаза.

— Уж точно, — кивает он с широкой улыбкой, на которой ясно написано: «что-нибудь я всё равно придумаю». Потом, бормоча про «этот бал будет незабываемым», выскакивает из беседки, оставляя меня в одиночестве.

Возвращаюсь к своим бумагам. Конечно, работать после такого выступления Янгуса уже нелегко: в голове всё ещё звучит его энтузиазм. Но я собираюсь взять себя в руки, ведь переводы не ждут.

Как только кладу руку на дневник, внезапно слышу шорох в кустах. Мгновенно напрягаюсь, стараясь понять, не новый ли «гость» заявился.

— Кто там? — бормочу, ощупывая взглядом тёмные ветви.

И… из-за куста выпрыгивает небольшое пушистое существо. Я вздрагиваю, непроизвольно отодвигаясь. Зверёк совсем крошечный, с круглыми ушами, мех золотисто-серого оттенка. Он замирает на миг, пучит на меня огромные глаза, а потом бодро, будто мой стол — его законная территория, прыгает прямо в беседку.

— Эй, — говорю я чуть громче, выставив руку, чтобы прогнать. — Мне и без тебя хватает волнений…

Но зверька это не смущает. Он ловко вскакивает на стол, рядом с моими переводами и дневником Мастера. Сердце у меня ухает, я в панике хватаю бумаги, чтоб он их не испортил.

— Нет-нет! Это важные записи! Не лапай!

А он, как ни в чём не бывало, садится прямо на освободившееся место, глядит на меня своими круглыми глазами. Будто говорит: «Привет, теперь я здесь хозяин».

— Ох… — вырывается у меня, я бессильно вздыхаю. — Сначала Янгус со своим балом, теперь ты…

Пушистый визитёр умудряется слегка придвинуться ко мне, как будто ждёт, что я его поглажу или угощу чем-то. Безнадёжно смотрю на него, взвешивая: прогонять — всё равно обратно вернётся, кажется, этот зверёк очень упрям…

— Ладно, — вздыхаю, осторожно коснувшись его ушка. — Оставайся. Но бумаги не трогай, ага?

Существо моргает, будто соглашается. Я не сдерживаю лёгкой улыбки: уж как минимум, оно наверняка лучше, чем внезапные взрывы или хаотические явления. Может, этот пушистый незнакомец — ещё один элемент этого странного, но завораживающего мира.

Отложив дневник Мастера в сторону, поглаживаю зверька свободной рукой. Он прижимается к моей ладони, и в этот момент думаю: Возможно, мне и правда нужно небольшое отвлечение от всей этой сумятицы. Хотя вот выгонять его и вправду жалко, такой очаровашка…

Его мех — будто пушистое облако, щекочет мне пальцы, и я чувствую, как в груди становится чуть теплее. Сердечко у него стучит быстро, нервно, но как-то… спокойно. Как у тех, кто уже дома. И почему-то — да, конечно — я думаю о Марсике.

Мой упрямый, вечно недовольный кот. Серо-голубой, как утреннее небо, с глазами цвета весенней травы. Он всегда смотрел так, будто всё знает лучше меня. То ложился рядом, урча так тихо, будто шептал: «Ты справишься». То садился на клавиатуру, нагло, как только коты умеют — и тогда я смеялась сквозь раздражение.

— Ты мне его напоминаешь. Тот же взгляд. Мол, я тут по делу. А ты просто… не мешай.

Он двигается, вытягивается и лениво трётся лбом о моё запястье. Будто соглашается. Мои губы дрожат. Я моргаю чаще, чем нужно. Сердце вдруг ноет от воспоминаний.

— Надежда Петровна, — шепчу, глядя куда-то сквозь листву. — Я надеюсь, вы нашли ключи. Что вы его забрали к себе. Что он… что он не скучает…

Как странно. Я здесь. В беседке. Среди чужих растений и звуков. А часть меня — там. На старом диване. В квартире с облупленным подоконником. Где кот ждёт у двери, потому что слышит шаги.