— Речами? Серьёзно?
— Он вмешался, — продолжает Мойра чуть тише. — Потребовал отпустить меня, начал доказывать, что у них нет права на самосуд. Молодой, горячий, абсолютный идиот — и, конечно, абсолютно неподкупный. Я тогда подумала: идеалист. Проживёт недолго.
— Но прожил, — тихо вставляю я.
— Прожил. И знаешь, что? Они его послушали. Не потому, что он был силён или страшен. Просто… в его голосе было что-то такое, от чего даже закалённые стражи начинали чувствовать себя неловко. Как будто споришь не с человеком, а с самой совестью.
— И что было дальше? — спрашиваю я, не удержавшись от любопытства.
Мойра усмехается, явно довольная моим интересом:
— Дальше? Он подошёл ко мне, такой весь благородный и уверенный, и предложил сопроводить до безопасного места. Говорил, что я могла бы пострадать, если бы не его вмешательство. Конечно, я прекрасно бы справилась сама, но… — она улыбается чуть мягче, словно не желая до конца разрушать образ сильной и независимой. — Но кто я такая, чтобы лишать человека радости совершать геройские поступки?
— То есть, по сути, он тебя спас.
— Возможно. А может, это я спасла его от смертельной скуки учебного задания.
Улыбаюсь, но внутри чувствую, как странно щемит грудь — знакомое ощущение, когда за шутками слышишь совсем другие вещи. Настоящие. Тёплые, важные.
Вот так они и держатся друг за друга до сих пор.
Эта мысль приходит внезапно, как щелчок, и я даже удивляюсь своей собственной проницательности. Мойра — ветер, беспокойная, колючая, всегда готовая сорваться с места, если почувствует ловушку. Элиот — камень, тяжёлый и надёжный, вокруг которого она может кружить сколько угодно, но всё равно возвращается. Он не держит — просто стоит рядом, не позволяя рухнуть, даже когда она делает вид, что в этом не нуждается.
И самое странное — я их понимаю. Понимаю, потому что слишком хорошо знаю цену той странной связи, которая рождается не из обещаний и не из обязательств, а из выбора. Из того самого момента, когда кто-то вмешивается — не потому, что должен, а потому, что не может иначе. Как Виктор когда-то. Как сейчас… кто-то другой.
Вожак стаи и та, кто смеётся над самой идеей принадлежности к стае. И всё-таки они вместе.
— Спасибо, что рассказала, — тихо говорю, голос чуть тише, чем хотелось бы. Опускаю взгляд обратно на дневник, но страницы перед глазами плывут. Буквы не складываются в предложения. Мысли уже не о тексте. Они — о людях. О тех, кто вдруг, внезапно, стал значим.
— Ну а теперь твоя очередь, — вдруг произносит Мойра. Легко, почти весело. Словно предлагает сыграть в игру. — Расскажи что-нибудь о себе.
Поднимаю глаза. Этот вопрос бьёт куда-то в грудную клетку. Неожиданно сильно. Не от боли — от того, насколько я не готова. О себе?
Пальцы, до этого спокойно лежавшие на обложке дневника, непроизвольно напрягаются. Чувствую, как ногти чуть царапают кожу подушечек. Дрожь, крошечная, но настоящая, проходит по спине. Всё во мне сжимается.
— О… обо мне? — голос звучит тише, чем я хочу.
— Ну да, — Мойра пожимает плечами. — Мы всё время говорим о мире, об Искре, о каких-то угрозах и политиках. А я почти ничего не знаю о тебе. Неужели нечего рассказать?
Я отвожу взгляд. Конечно, есть что рассказать.
Например, про Виктора. Как мы работали вместе. Как он всё время пытался быть старшим братом, когда я вовсе не просила. Как вечно поправлял мои формулировки в отчётах, делал замечания насчёт логики, а потом всё равно оставлял мою версию - «потому что в ней есть характер». Как мы пили дешёвый кофе на заднем крыльце нашего офиса и обсуждали, что бы сделали с жизнью, если бы у нас была хотя бы неделя настоящей свободы.
Я могла бы рассказать, как однажды мы нашли пропавшего мальчика, которого искали пару недель. Он тогда сидел в подвале заброшенного склада, живой, но изломанный страхом и одиночеством. Мне было так страшно — не за себя, за него, за то, что можем не успеть, что всё это окажется зря. Я дрожала, когда мы подняли его наверх и вызвали скорую. А Виктор просто молча положил руку мне на плечо. Ни слова. Только ладонь — тёплая, тяжёлая. Всё. Мне этого хватило, чтобы не расплакаться прямо там.
Я могла бы сказать, что скучаю по нему. Что иногда ловлю себя на желании повернуться и сказать: «Вить, ты это видел?», но за спиной — только воздух.
Но как это объяснить здесь? Где у всех Искра, свои ритуалы и магические войны?
Я поднимаю глаза на Мойру. Ошибка. В её взгляде искреннее, почти дружелюбное ожидание. И именно это сбивает с толку. Разоружает.
И, кажется, я сдаюсь.
— Ладно, — выдыхаю. — Меня зовут Анна Волевская. Мне двадцать семь. Я из Москвы — это большой, холодный, шумный город. Там машины, пробки, кофейни на каждом углу. Я частный детектив. Мы с моим партнёром Виктором расследовали исчезновения — да, иногда прям по-настоящему: с прослушкой, допросами, тенями в окнах и подозреваемыми, которые врут, как дышат. Я умею читать по жестам, понимать, где ложь, а где паника. Я могу вскрыть замок, если нужно. И однажды я зашла в проклятую мастерскую с проклятой картиной. И провалилась в нее, не метафорически, а буквально. Теперь вот перевожу дневник какого-то безумного гения, который, судя по всему, предсказывает конец света. А ещё, возможно, у меня депривация сна, лёгкий посттравматический синдром, и я очень скучаю по кофе. И по человеку, который остался там. Всё понятно?
Пауза. Я выдыхаю.
В рефектории повисает напряжённая тишина. Мимо проходит кто-то из младших, с подносом и глазами, полными осторожности. Наверное, думает, что мы обсуждаем способы разрушения Вселенной
Мойра молчит. Долго. Смотрит на меня так, будто я только что призналась, что слышу цвета и питаюсь солнечным светом. Потом медленно моргает. Один раз. Второй.
— Ага, — наконец произносит она, почти ласково. — Я поняла.
А потом — её брови поднимаются до такого уровня, что, кажется, могут улететь в потолок. Она резко откидывается на спинку стула, хлопает себя ладонью по лбу… и начинает смеяться. Хрипло, как будто в ней взорвался клапан давления.
— Ужас… Анна… — выдыхает она сквозь смех. — Ты в своём уме? Нет, серьёзно… это же… ты только что выдала мне лучшую сумасшедшую легенду, которую я слышала с тех пор, как один парень уверял, что его тень ворует у него носки.
Я сдержанно хмыкаю. Ну да. Знала, на что иду.
— А я ведь… — она делает ещё один вдох, уже сбившись от смеха, и смотрит на меня с обидой. Настоящей, детской. — Я ведь надеялась, что ты расскажешь мне что-то нормальное! Ну там, не знаю… про брата, с которым ты играла в детстве. Про первую любовь, про… не знаю… хотя бы неловкий поцелуй. А не вот это - «я частный детектив, провалилась в холст и … какой там у тебя синдром?»
Я выдыхаю. Медленно, с неожиданным облегчением, будто разжала что-то в груди. Она смеётся — и не верит. И, наверное, это даже к лучшему. Проще. Безопаснее. Оставим всё фантастическое за скобками.
— Ну, извини, — тихо произношу я, глядя на стол, где холодеет остаток шевара, — первый поцелуй был на заднем дворе… службы городского дозора. Ночной обход, весенний дождь. Я пахла настойкой из перелётных ягод и гарью от костров, он — дешёвым одеколоном и упрямством. Подойдёт?
Мойра прищуривается. В её глазах — озорство, но и тёплый интерес.
— Более чем, — говорит она с улыбкой. — Звучит почти романтично. По-Кадорски.
— Там вообще всё было по-Кадорски, — усмехаюсь я. — Сырой камень под ногами, стены, исписанные мелом — кто-то вечно оставлял нелепые послания, угрозы или признания в любви.
Мойра хмыкает.
— Главное, чтобы без лайров. Всё остальное — детали.
И вдруг — движение. Её ладонь накрывает мою. Просто, без нажима. Как будто говорит: «Я здесь. Не спрашиваю, не проверяю. Просто — здесь».
И я чувствую это — не прикосновение, а тот самый смысл, который за ним. Как дыхание рядом в тёмной комнате, как сигнал: «Я не против, если ты останешься». И в этом жесте — больше поддержки, чем во всех заверениях Аластора, во всей невесомой вежливости Элиота, даже во всей кричащей живости Янгуса.
