— Я думала, вы сказали…

— Мне нужна слеза, — перебивает она. — Рождённая сожалением и искренней печалью.

— Зачем? — спрашивает Рубен.

— Для другого моего зелья, и что-то подсказывает мне, что в сердцах у вас обоих достаточно печали, возможно, у Элль даже больше, — она поворачивается ко мне. — Ты сможешь её дать?

— Могу… попробовать. — Рубен открывает рот, собираясь возразить, но я кладу руку ему на предплечье и качаю головой. — Я смогу. Правда.

Я несу в себе столько сожалений: о том, что так и не попрощалась с мамой, о словах, которые так и не сказала отцу, и о боли от того, как пекарня, которую они так любили, ускользнула у меня из рук и попала в жадные лапы Марго и её дочерей. От осознания того, что они приписали себе рецепты моей мамы и всю её тяжёлую работу, благодаря которой пекарня заработала свою репутацию. А печаль приходит от понимания, что, если мы не победим Сормэна, я никогда её не верну и тогда из-за меня Рубен тоже потеряет всё, включая свою семью.

Я смотрю на принца, и его и без того широко раскрытые глаза становятся ещё круглее. Он не стал жестоко наказывать меня за то, что я сделала. На самом деле он только и делал, что защищал мои поступки, и от этого чувство вины лишь растёт, пока не грозит поглотить меня целиком.

Из-за своего эгоизма и союза с Сормэном я столького лишила других, а теперь у меня появляется шанс всё исправить, и я обязана хотя бы попытаться. Поэтому позволяю себе почувствовать всю боль, которую хоронила в себе годами. Каждое жестокое замечание моих сводных сестёр, то, как мачеха забирает пекарню, я вспоминаю, как безжизненное тело моего отца падает на землю, и последние объятия матери.

Грудь пронзает боль, словно внутри разверзается пропасть, и инстинкт заставляет меня хотеть оттолкнуть всё это прочь, но я не могу. Я должна сделать это ради Рубена. Ради нас.

Мои глаза наполняются слезами, которые текут по щекам, пока я сдерживаю рыдание. Я всхлипываю, а колдунья подносит пустой флакон под мой глаз, чтобы собрать слёзы.

Смотрю на Кляксу сквозь наполненные влагой глаза, и он чирикает, прищурившись и нахмурив надбровные дуги.

— Достаточно, — говорит Рубен, и Эвелин отстраняется и убирает флакон в шкаф. — Вот, — он быстро встаёт и достаёт салфетку. — Ты в порядке?

— В порядке, — уверяю я.

— Тебе не следовало через это проходить, — вздыхает он, но я качаю головой.

— Всё нормально. Правда, я в порядке. Теперь у нас есть то, что нам нужно.

— Действительно, — говорит Эвелин у шкафа, снова наклоняется и перебирает флаконы, доставая один, наполненный изумрудным дымом. — Вот только вы никак не сможете отправиться на бал без кареты и лошади.

— У нас есть лошадь, — говорю я. — А вот кареты нет.

— Что ж, для этого у меня кое-что есть, — она протягивает мне второе зелье. — Вылей это на любой предмет, по форме напоминающий карету, и он превратится в карету, а что касается вашей одежды, она изменится, когда вы примете зелье. Только помните: в тот день, когда вы его выпьете, действие продлится лишь до полуночи, — Эвелин прочищает горло. — Вам нужно идти. Нельзя терять время.

Я смотрю на Рубена, сердце бешено колотится. Где, во имя всего на свете, мы найдём что-нибудь, что можно превратить в карету?

ГЛАВА 24

— Она оказалась чрезвычайно полезной, — говорю я, пока мы плывём по улицам на лодке.

— Думаю, взаимная ненависть к Сормэну тоже не помешала, — добавляет принц, пока мы наблюдаем, как группа знати выходит из лодок на причал.

Рубен быстро прячет два флакона в карман и помогает мне выбраться из лодки. Мы направляемся к конюшням, где нас ждёт наша лошадь.

— У нас ещё остались все наши кроны, — говорит Рубен.

— Да, но нам всё равно нужно осторожно тратить деньги, — барабаню я пальцами по кожаному мешочку.

Я практически чувствую, как он закатывает глаза у меня за спиной. Я иду вперёд и протягиваю мешочек Кляксе. Он хватает его когтями и прячет под животом. Мой маленький дракон охраняет наше сокровище.

Мы добираемся до конюшен, и мой взгляд падает на выстроившиеся рядом повозки и запряжённых в них лошадей. Там же, рядом с вывеской, находится коневод, которого я заметила раньше.

На самом деле я точно знаю, на что мы можем потратить наши монеты. Мы никак не можем рассчитывать, что одна бедная лошадь потащит карету до самого Санхэйвена. Нам нужно ещё.

— Думаю, стоит купить вторую, — говорю я Рубену.

— Я думал о том же. Хотя мне будет не хватать того, как ты пускаешь на меня слюни во время поездки.

Он подмигивает, и волна тепла разливается от моей груди к шее.

— Я не пускала слюни, — выпаливаю я.

— Пускала, когда заснула.

— Я задремала максимум на двадцать минут.

— И пускала слюни, — замечает он. — Не переживай. Это было мило.

— Мило?

Он пожимает плечами и ухмыляется. Я отвожу взгляд, пытаясь игнорировать жгучее смущение, разливающееся по всему телу.

Я крепко сжимаю поводья, пока Рубен идёт к коневоду, беря покупку второй на себя. Я почти ничего не знаю о том, как покупать лошадей. Хотя уверена, что и он тоже. Во дворце принцу никогда не приходилось самому что-либо покупать, но в лошадях он разбирается лучше меня.

Пока он торгуется, я провожу пальцами по шелковистой гриве лошади, а другой рукой кормлю её яблоком и улыбаюсь, когда она тихо ржёт. Я вижу, что Кляксе не нравится делить мою любовь с кем-то ещё, но ему придётся привыкнуть к тому, что он не единственный в нашей растущей компании.

Спустя, как мне кажется, целую вечность, когда небо темнеет до сумерек, а сквозь фиолетовые полосы проступают звёзды, Рубен наконец договаривается с мужчиной о цене за великолепного белого жеребца. Я забираю мешочек у Кляксы, которого ещё приходится уговаривать с ним расстаться, и отдаю коневоду бо̀льшую часть того, что у нас осталось.

Я глажу нашего нового коня и делаю перед ним реверанс, на что он склоняет голову и вздыхает.

— Ты ему нравишься, — говорит Рубен, похлопывая животное по боку и садясь верхом. Моё сердце пропускает удар, когда он устраивается в седле. Он выглядит так по-королевски, да ещё и на чёртовом белом коне. Словно сошёл прямо из мечтаний девятнадцатилетней меня.

— Готова, Шеф? — спрашивает он, когда я забираюсь на свою лошадь, и от этого прозвища покалывание доходит до самого живота. — Уверена, что сможешь ехать одна?

— А какой у нас выбор? — спрашиваю я и устраиваюсь в седле, тяжело сглатывая и берясь за поводья так, как показывал мне Рубен.

— Я буду прямо рядом с тобой, — обещает он, и я киваю. Моя лошадь хорошая. И терпеливая. По крайней мере, рядом с ним я чувствую себя спокойно.

— Мы справимся. Потихоньку, — шепчу я лошади на ухо и слегка сжимаю её бока ногами, пока она не начинает идти. Я направляю её так, чтобы она двигалась рядом с Рубеном, и мы выезжаем на грунтовую дорогу.

Ветер хлещет по моим волосам, когда мы переходим на рысь, а затем, когда я начинаю чувствовать себя достаточно уверенно, — на галоп. Мы едем до полуночи, потом останавливаемся в небольшой гостинице у дороги. Едва пробивает шесть утра, когда после быстрого завтрака мы снова отправляемся в путь.

К тому времени, как послеполуденное солнце растягивается вдоль горизонта, мы уже добираемся до Брэмблбрук-Холлоу, и мои бёдра просто убивают меня. Раздумываю, успеем ли мы заехать и повидаться с нашими друзьями в «Золотом очаге», но у нас есть время только до сегодняшней полуночи, чтобы осуществить наш план, а впереди ещё несколько часов пути верхом, прежде чем мы доберёмся до дворцового района Санхэйвена.

— О чём задумался? — спрашиваю Рубена, пока мы едем через Брэмблбрук к тропе, ведущей в более безопасную часть леса. За всю дорогу он почти не произнёс ни слова, что, как ни странно, совсем не неловко. Это уютное молчание.