— Тогда давайте сделаем это, — хлопает в ладоши Бунка. — Через десять минут выезжаем в Брэмблбрук-Холлоу. Давайте упакуем эти коробки. Вы оба готовы?

Мои плечи напрягаются, когда рука Рубена ложится мне на поясницу, и он говорит:

— Готовы.

Мы подходим к столешнице и осматриваем коробки.

— Эта пойдёт сверху, — говорю, протягивая Рубену идеальный золотистый профитроль, сахарная пудра на котором сверкает в утренних лучах солнца, пробивающихся через кухню. — Здесь всё хрупкое, так что не ставь сверху ничего тяжёлого, иначе всё продавится и испортит выкладку.

— Понял, — отвечает он с лёгкой полуулыбкой на губах, от которой у меня трепещет в груди, и это ощущение я упорно игнорирую с того самого поцелуя, потому что признать его означало бы всё усложнить так, как я пока не готова. — Я начинаю понимать, что при продаже внешний вид почти так же важен, как вкус, особенно когда люди сначала оценивают глазами и только потом ртом.

— Именно так, — слабо подтверждаю я.

Мы осторожно укладываем выпечку в коробки, застеленные тканью, убеждаясь, что всё надёжно закреплено, и дважды проверяем, прежде чем устраиваемся в повозке, тесно прижавшись друг к другу между ящиками.

Между нами то и дело случаются мимолётные прикосновения, пока мы едем по дорогам, устланным листьями, мимо полей с овцами и присоединяемся к караванам торговцев и другим повозкам.

Пока небо светлеет на рассвете, а пушистые облака плывут по розовеющему небу, Рубен наклоняется ближе и шепчет:

— Вот и всё. День, который может изменить наши судьбы. Кто знает, может, уже на следующей неделе ты будешь управлять своей пекарней.

Я думаю о том, что это будет означать. Всё это закончится, он вернётся к своей прежней жизни и забудет обо мне. И хотя мысль о возвращении в «Пекарню Сонного Венчика» вызывает во мне тоску по дому, как ни странно, я буду скучать и по всему этому.

Тяжело сглатываю, мои пальцы слегка задевают его руку, когда повозка подпрыгивает на корне, и шепчу:

— А ты снова станешь принцем.

ГЛАВА 15

— Сразу за этим холмом, — объявляет Бунка, когда повозка начинает подниматься по склону.

Добравшись до вершины, я перегибаюсь через борт, разглядывая очаровательный городок, уютно расположившийся в долине внизу. Вдоль мощёных улиц стоят дома из красного кирпича, их трубы выпускают кольца дыма, а плющ цепляется за покатые соломенные крыши. Рыночные прилавки и яркие навесы тянутся вдоль длинной дороги между рядами примыкающих друг к другу лавок.

Хватаюсь за борт, когда колёса повозки съезжают с травы и с грохотом катятся по неровной брусчатке. Бунка машет кентавру, стоящему возле прилавка со стойками сверкающих подков, его цилиндр обмотан разноцветными шарфами.

Когда мы проезжаем мимо золотистого прилавка пекарни, которой управляют хобгоблины, до меня доносится аромат печёных яблок, карамели, ванили и тыквы. Впереди стайки пикси снуют между палатками, их переливающиеся крылья ловят лучи утреннего солнца, а над нашими головами проносится семейство фей размером с напёрсток, осыпая нас своей пыльцой.

— Это невероятно, — восклицает Рубен, перегибаясь через борт, его рука прижимается к моей, а карие глаза раскрыты шире, чем я когда-либо видела. — По-настоящему невероятно.

— Я тоже никогда не видела ничего подобного, — признаюсь, широко раскрыв глаза при виде замысловатой выкладки зачарованных шоколадных плиток у гоблинов и ярко-зелёной вывески, обещающей новый вкус с каждым кусочком. — Это как Фестиваль Красок, только более…

— Волшебный, — заканчивает Рубен, и я киваю.

Волшебный, да. Здесь всё, даже еда, мерцает. Я могу думать лишь о том, как сильно маме понравилось бы это место. Интересно, выбиралась ли она когда-нибудь за пределы города, чтобы открывать для себя такие места, или, может, даже бывала на этой самой ярмарке? Если да, то, думаю, именно здесь она черпала вдохновение для своих «Фейских фантазий» — маленьких воздушных бисквитных пирожных, нарезанных квадратиками, с шапочками масляного крема, настоянного на пыльце фей, а затем покрытых разноцветной помадкой. Когда-то это было моё любимое лакомство. Я понимаю, что почти никогда не расспрашивала её о жизни до моего рождения, а теперь уже слишком поздно.

Глаза наполняются слезами. Я быстро вытираю их тыльной стороной ладони, но Рубен берёт меня за руку.

— Ты в порядке, шеф?

— Просто здесь так потрясающе красиво, — заставляю губы сжаться в твёрдую линию. — Вот и всё. Я просто веду себя глупо.

— Ничуть. Это трогает. И тебе не нужно притворяться, будто тебе всё равно. Если что-то чувствуешь, просто дай себе это выплеснуть, — он указывает на ящики. — Здесь сзади только я… и немного песочного печенья.

Разрыдаться перед ним — последнее, чего мне хочется.

— Я в порядке. Правда.

После минуты неловкого молчания я с благодарностью слышу голос Бунки спереди:

— Вы там как, всё хорошо?

— Хорошо. Просто любуемся городом, — кричу я. — Здесь красиво.

Она оглядывается через плечо.

— Брэмблбрук всегда был убежищем для тех, кто нигде больше толком не вписывался, — рассказывает она, направляя повозку по всё более людным улицам к рыночной площади. — Его основали как свободный город несколько столетий назад, чтобы самые разные существа могли собираться здесь вместе без вмешательства политики.

Я оглядываюсь на Рубена, гадая, что он думает о месте, которое существует в некотором роде вне прямой власти его отца, но выражение его лица скрывают тени капюшона, пока он не сводит глаз с ярмарки.

— Вон там, — Бунка указывает на свободное место возле старого фонтана, достаточно близко к центру, чтобы мимо проходило много людей, но не настолько, чтобы нас постоянно толкала толпа. — Это место принадлежит нашей семье уже много лет. Здесь знают, что его нужно оставлять для нас, когда мы приезжаем.

Повозка дёргается и останавливается рядом с группой эльфов, чьи длинные пальцы извлекают сладкие мелодии из флейт, вырезанных из светлого дерева. Гладкие камни, отполированные временем до мягких очертаний, выстилают рыночную площадь под ногами опытных торговцев, которые устанавливают прилавки, раскладывают столы и развешивают вывески.

Прилавок напротив нас ломится от свежих овощей и фруктов. Рядом лежат головки сыра, запечатанные воском, и банки с тёмным мёдом. Слева воздух наполняет сладковатый дымный запах жареных каштанов, а справа сверкают глазурованная керамика и украшения из камней и драконьей чешуи. От трёх пекарских прилавков слева тянется аромат корицы и сахара, уже собирая толпу.

Мы устанавливаем повозку на место, а затем начинаем разгружаться и собирать наш прилавок. Рубен спрыгивает и принимается переносить коробки, всё время отворачивая лицо от собирающихся вокруг зевак. Я не могу не смотреть, когда его рубашка выбивается из брюк, пока он поднимает ящики, открывая рельефные линии внизу живота.

Тхок смеётся, проходя мимо и замечая, куда я смотрю. Вместе мы собираем складной стол, который привезла Бунка, накрываем его бежевой скатертью с вышитыми по краям цветами и красиво раскладываем выпечку.

В центре располагаются медовые торты с бледно-оранжевой глазурью и цветами. Вокруг них я расставляю блестящие шоколадно-апельсиновые тарты с засахарённой цедрой, затем добавляю группы фруктовых тартов и тартов с заварным кремом, украшенных свежими ягодами. Лавандовое песочное печенье складываю пирамидками, а выпечку с джемом раскладываю узором, который ведёт взгляд к центральной композиции.

Я улыбаюсь. Рэя бы гордилась.

— Просто невероятно красиво, — бормочет Бунка, отступая вместе со мной на шаг, чтобы полюбоваться нашей работой. — Думаю, мы всё распродадим ещё до полудня.

— Будем надеяться, — поправляю торт, затем передвигаю тарт и расставляю бутылки с вином по краям.