— Сомневаюсь, — бормочу, учитывая, что заключила сделку с убийцей папы и теперь скрываюсь от закона. Я почти уверена, что мама хотела для меня большего. Поджав губы, я меняю тему: — Нужно заняться фруктовыми тартами. Возьми чернику, которую сегодня утром привёз торговец.

— Элль, — из голоса Рубена исчезает игривость, сменяясь более глубоким и мрачным тоном.

Я продолжаю смотреть на столешницу и отрывисто говорю:

— А этому заварному крему нужно охлаждаться ещё как минимум три часа.

— Элль. Посмотри на меня.

Я всё же поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами, и в груди разрастается боль.

— Она бы тобой гордилась, — повторяет принц, на этот раз тише. — Я знаю, в каких обстоятельствах мы оказались, но посмотри, как ты справилась со всем, что на нас свалилось. Посмотри на всё, что ты создаёшь, и на то, сколько радости приносишь людям, — он обводит рукой подносы с десертами. — Я не слишком хорошо её знал. Всего несколько раз разговаривал с ней, когда она приносила пироги, но я видел, как ты работаешь, видел твою преданность делу и твою страсть, и этого достаточно. Она бы тобой гордилась, я в этом уверен, — его голос снова смягчается, карие глаза сияют искренностью, когда он кладёт руку на сердце и шепчет: — Я точно горжусь.

Я дважды моргаю, застигнутая этими словами врасплох. Не знаю, что ответить, и не доверяю своему голосу, который может сорваться. Поэтому делаю то, что всегда делаю, когда эмоции грозят захлестнуть меня: сосредотачиваюсь на привычном утешении выпечки.

— Кондитерский крем, — мой голос дрожит, — убери его в холод. Потом поможешь мне отмерить молоко, пока я отделяю яйца.

Принц не продолжает этот разговор, за что я ему благодарна, и позволяет мне укрыться в безопасности рецептов и техник.

Но его слова всё же на меня действуют. Как бы я ни пыталась их игнорировать, с наступлением вечера я невольно становлюсь с ним немного добрее. Пока я замешиваю тесто и помешиваю смеси, мысли снова возвращаются к маме. Интересно, гордилась бы она мной и что сказала бы, если бы сейчас была рядом? Наверное, что-нибудь добрее, чем я заслуживаю.

ГЛАВА 13

Я доедаю всю миску рагу Бунки и сажусь, давая отдохнуть ноющим ногам. Тем временем я с удивлением замечаю Рубена за пианино, хотя сегодня он вовсе не обязан играть. Остальные посетители уже разошлись по домам. Ужин проходит тише, чем за последние несколько недель, но, полагаю, все решили лечь пораньше, чтобы подготовиться к завтрашней ярмарке.

Его пальцы быстро скользят по клавишам цвета слоновой кости, выводя мягкую, слегка бодрую мелодию, которую приятно слушать.

С кухни доносятся голоса Гронка и Тхока, спорящих из-за уборки, а недовольная Бунка закатывает глаза за стойкой и отправляется их разнимать. Когда мы остаёмся одни, я наклоняюсь над деревянным корпусом пианино, которое Рубен отполировал несколько дней назад, подпираю голову руками и смотрю на него.

— А ты и правда хорош.

Он поднимает взгляд.

— Это первая песня, которую я научился играть. Папа считал, что учиться играть на пианино, да и вообще заниматься музыкой, — пустая трата времени, но я это любил. Всегда любил.

— Научишь меня? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить. Но правда в том, что в те редкие дни, когда дом оставался в моём распоряжении, я втайне мечтала поиграть на пианино Марго. Правда, все мои попытки заканчивались лишь тем, что клавиши ужасно стонали.

— Ты хочешь научиться играть на пианино? — его брови удивлённо взлетают.

— Я научила тебя печь. Всё честно.

— Садись ко мне, — он подвигается на скамье и похлопывает по месту рядом с собой.

Я устраиваюсь рядом на узкой скамье, наши бёдра соприкасаются. Он берёт мою правую руку, его прикосновение тёплое, и направляет мои пальцы по прохладным гладким клавишам, проводя меня от ноты к ноте.

Затем устраивается позади меня, накрывает мои руки своими и шепчет мне на правое ухо:

— Поставь указательный палец на «до» первой октавы, потом безымянный на «ми» и вернись к этой клавише.

Ноты, пусть и звучат немного неуклюже, явно складываются в ту самую мелодию, которую он только что играл.

— Звучит ужасно.

— У всех поначалу так. В этом нет ничего постыдного. Нужно просто продолжать, как я с выпечкой.

— Вначале ты был так же плох, как я?

— Ещё хуже, — заявляет принц со смешком. — Мой первый учитель музыки сказал, что у меня совсем нет слуха и помочь мне невозможно, но благодаря ежедневным занятиям я дошёл до того уровня, на котором играю сейчас.

— Значит, твой учитель музыки был идиотом, — возражаю я, и он ухмыляется.

Некоторое время мы играем вместе, его пальцы двигают мои, но близость его сильных рук, обнимающих меня, тепло его тела и губы так близко к моему уху мешают сосредоточиться. Я невольно задумываюсь, что почувствовала бы, если бы его губы опустились чуть ниже, и смог бы он обращаться со мной так же искусно, как с пианино.

Я снова резко нажимаю не ту клавишу, раздаётся режущий слух звук, и мои щёки вспыхивают.

— На сегодня хватит, — говорю, откидываясь в его объятия, но он не разжимает рук. Я замечаю, что и его дыхание немного участилось.

— У тебя хорошо получалось, — протягивает он, и по груди вниз к животу пробегает дрожь. — Я никогда раньше никого ничему не учил, но это было приятно. Думаю, мне хотелось бы делать это чаще. С тобой, если ты захочешь продолжить? Ты научишь меня готовить, а я за несколько месяцев научу тебя играть на пианино как профессионала.

— Зависит от того, как долго мы здесь останемся, — шепчу я.

— Неважно, — его голос вибрирует у моей шеи, и от этого глубокого звука по телу проходит новая волна напряжения. — Здесь. Во дворце. Где-нибудь. Я ещё научу тебя ездить верхом. Я ведь сказал, что после всего этого мы останемся друзьями.

— Кто сказал, что мы теперь друзья? — голос слегка дрожит, но вся игривость исчезает. Я быстро выскальзываю из его объятий, отступаю за скамью и осторожно высвобождаюсь. Он тоже встаёт, а когда я сажусь за стол, в горле образуется сухой комок.

— Ты, — говорит он после короткой паузы.

Я ещё чувствую его дыхание на горле и вибрацию слов на шее. Чтобы разрядить неловкость, оглядываюсь через плечо, проверяя, что мы по-прежнему одни, стараюсь скрыть дрожащие пальцы и спрашиваю:

— Ты скучаешь по дому?

— Не так сильно, как думал, — признаётся принц, пожимая плечами, но они всё ещё напряжены, а дыхание немного неровное, когда он смотрит на меня. — Хотя по некоторым вещам скучаю. Например, по своей кошке.

— У тебя есть кошка?

— Заноза, — кивает он.

— Ну и имя.

Он смеётся, и улыбка доходит до карих глаз.

— Во дворце все так часто называли её занозой, что в конце концов она начала отзываться. Она была бродячей, когда я её подобрал.

— Это мило, — я представляю, как он приносит кошку с улицы, и сердце предательски ёкает.

— Не особо, — отвечает он с коротким смешком. — Она вечно что-нибудь вытворяла. Наверняка и сейчас вытворяет. Спала на троне, и отец ужасно злился, когда она отказывалась вставать даже при появлении важных гостей. Он даже нанял ей дрессировщика, когда понял, что я не собираюсь от неё избавляться, но заставить её вести себя прилично так и не удалось. Единственный, кого она когда-либо слушалась, — я, и не знаю, мне нравилось, что она отказывается подчиняться. Клянусь, некоторые вещи она ещё и делает нарочно. Заноза терпеть не может посла из Королевства Ханарпи. Каждый раз, когда он приезжал, она опрокидывала его бумаги и оставляла шерсть по всему костюму. Забавно было наблюдать.

— Звучит потрясающе, — говорю я. — Прости, что из-за меня тебе пришлось с ней расстаться.

— Тебе не за что извиняться. Я понимаю, — протягивает Рубен, и мой живот сводит узлом. — Я был мудаком. Отдал твою пекарню и забыл имя твоего отца. Этому нет оправдания.