Половицы стонут под тяжёлыми шагами Рубена, когда он подходит к окну и задёргивает плотные багровые шторы. Я сворачиваюсь клубком на диване, а он сбрасывает сапоги, и их глухой стук слегка разносится по комнате, после чего забирается в кровать и протяжно вздыхает.

Веки смыкаются, комната расплывается перед глазами, и, наконец уступая усталости, я лишь надеюсь, что сегодня, пока мы спим, стражники не явятся в постоялый двор. Потому что если явятся, никто из нас уже не проснётся.

ГЛАВА 7

Я проспала весь день, проснувшись лишь для того, чтобы наскоро проглотить суп с мясом и луком, который оставила горничная. Рубен даже не пошевелился.

Только бы он не умер во сне. Он всё ещё нужен мне, чтобы разрушить заклинание.

Я наклоняюсь над краем кровати, и с губ срывается тихий вздох, когда я наблюдаю за тем, как его грудь плавно поднимается и опускается. На губах играет едва заметная улыбка. Ему что-то снится? Лицо дёргается, но улыбка не исчезает. Он выглядит таким умиротворённым.

— Просыпайся! — кричу я, отчего он едва не сваливается с матраса, а лицо искажается в недовольной гримасе.

Рубен дёргается, беспорядочно размахивая руками и ногами, и с его губ срывается возмущённый звук. Затуманенные сном глаза обводят комнату, а хмурое выражение на лице для меня слаще сахарной пудры на тартах.

Вот. Так гораздо лучше.

Потерев глаза, он выпрямляется, потягивается всем телом и заканчивает это широким зевком.

— Знаешь, на одно блаженное мгновение я и правда забыл, что ты существуешь.

— А я, к сожалению, о тебе не забыла, — огрызаюсь и пересекаю комнату. — Спускайся на кухню и поешь. Наши смены начинаются через два часа, а нам обоим ещё нужно помыться.

— Где? — его взгляд обводит комнату.

Я указываю на помятую жестяную ванну, и на его лице появляется гримаса.

— Неужели от нас действительно ожидают, что мы сможем нормально помыться в этой крошечной штуке?

— Да, — отвечаю, подходя к окну, отдёргиваю шторы и всматриваюсь в освещённый фонарями двор в поисках небольшого колодца. Вот он. — Мне нужно набрать воды и нагреть её.

— Попроси горничных приготовить тебе ванну, — предлагает он, и я закатываю глаза.

— Они, скорее всего, спят. Мы не можем звать кого-нибудь на помощь каждый раз, когда сталкиваемся с малейшим неудобством. К тому же я не против сделать всё сама.

Он ворчит, переворачивается на бок, натягивает одеяло на лицо и бормочет:

— Какой смысл вставать, если до начала работы ещё пара часов?

— Как я уже сказала, нам обоим нужно время, чтобы помыться и поесть. К пяти утра мы должны выглядеть прилично и быть готовыми к работе.

— Не выйдет. Я снова ложусь спать.

— Ладно, — уступаю я и направляюсь к двери, — но тогда весь день будешь ходить грязный и вонючий и останешься без еды. Ужин ты уже проспал.

Указываю на холодный суп и зачерствевший хлеб на столе.

— Твою одежду вчера постирали. Она сложена на сундуке.

— Надеюсь, они стирали её осторожно. Вышивка очень нежная.

— У тебя есть проблемы поважнее твоей вышивки, — с моих губ срывается короткий резкий смешок.

К тому времени, как я заканчиваю мыться и завтракаю, попутно наблюдая за комичными попытками его высочества нагреть воду для собственной ванны на очаге, мы оба уже одеты и готовы приступать к обязанностям.

Когда мы выходим из комнаты, Рубен стонет, дёргает свою уже помятую нарядную белую рубашку, а затем закатывает рукава.

— Мои волосы выглядят ужасно.

Спускаясь по деревянным ступеням, я бросаю на него взгляд через плечо.

— Нормально ты выглядишь.

— Просто нормально?

— Всем будет всё равно. А теперь запомни: ты Мариус Олдеркотт, а я твоя жена Ана.

Его взгляд опускается на мой голый палец, и он говорит:

— У тебя даже кольца нет. Моя жена никогда не ходила бы без кольца.

— Ну, вообще-то я не твоя настоящая жена, а кольца больше приняты у таких, как ты.

— Правда?

Я даже не удостаиваю его ответом. Невежественный идиот. Обручальные кольца носят только представители высшего общества.

Закатив глаза, захожу в обеденный зал, освещённый единственным фонарём и несколькими тлеющими углями в почти погасшем камине. Основной свет льётся из кухни, откуда доносится грохот кастрюль и сковородок и негромкое гудение голосов.

Я останавливаюсь в дверях, вдыхая аромат свежеиспечённого хлеба и древесного дыма, наполняющий огромную кухню.

Пахнет как дома.

Помещение огромное, раза в три больше пекарни. Вдоль дальней стены тянется огромный камин из красного кирпича, кладка поднимается до самого потолка с балками. Внутри между расколотыми поленьями пляшет пламя, а на двух железных крюках с почерневшими металлическими рычагами висят чугунные котлы с бурлящим содержимым.

Полуорк, тихо напевая, медленно поворачивает окорок на вертеле. Его коричневая льняная рубашка расстёгнута, рукава закатаны, открывая мускулистые серо-зелёные предплечья. Из нижней челюсти вверх выступают два массивных клыка, а тёмные волосы туго стянуты в хвост.

Он сосредоточенно смотрит на деревянную миску, приподнимает угол влажной ткани, чтобы проверить тесто внутри, которое уже поднялось. Затем перекладывает его в одну из двух куполообразных печей, встроенных в каменную кладку. Через щель я замечаю идеально подрумянившиеся корочки хлеба внутри, прежде чем он с грохотом захлопывает железную дверцу.

Я захожу на кухню, Рубен следует за мной, наши шаги отдаются эхом по полу. Полуорк резко оборачивается, рука тянется к ножу на поясе.

— О, вы, должно быть, э-э… Ана и Марио, верно?

— Мариус, — поправляю я. — Да.

Он окидывает нас одним взглядом и указывает на помещение для мытья посуды и гору тарелок внутри.

— Мариус может начинать там. Ана, ты займёшься омлетами.

Я смотрю на деревянный стол посреди кухни, вся поверхность которого покрыта следами от ножей и пятнами, и на стоящую там плетёную корзину с яйцами, скорлупа которых варьируется от бледно-кремовой до светло-коричневой.

— Потом нужно будет нарезать овощи. Ма сказала, ты пекарь.

— Да, — отвечаю, пока он подходит к столешницам, дерево которых от долгого использования выцвело до светло-коричневого, а в волокнах осел тонкий слой муки, и начинает раскладывать тушёное мясо по основам для пирогов. Светлеющее небо видно через два арочных окна за ними, обрамляющих полки с медными кастрюлями, почерневшими снизу, и балку с крючками, на которых висят сушёные травы и мерные чашки.

— Вы рано. Ма это понравится. Я, кстати, Тхок.

— Сын хозяйки, — предполагаю я, и он подтверждает это низким ворчанием.

Закатываю рукава, ткань собирается у локтей, и принимаюсь за работу. Здесь я в своей стихии. Половину жизни я провела на кухне, а Рубен просто стоит в дверях посудомоечной и смотрит на гору грязной посуды.

— Ну? — спрашиваю я. — Ты собираешься помогать или так и будешь там стоять?

— Я не знаю как, — признаётся он.

— Ты не умеешь мыть посуду?

— Мне никогда не приходилось. Я же… — он осекается и шёпотом добавляет: — Ну, ты знаешь.

Глубоко и раздражённо вздохнув, перекидываю через плечо два кухонных полотенца и подхожу к Рубену. Внутри в сухой мойке стоят деревянные кадки, бруски жирового мыла и вёдра. Ещё несколько вёдер висят на железных крюках на стенах, а в большом котле над небольшим очагом у левой стены уже вовсю кипит вода.

— Но сейчас-то ты уже не… — шепчу я. — Так что либо разбирайся, либо спи в лесу, — всовываю ему в руку грубую, потёртую щётку. — Посуду кладёшь в горячую воду, оттираешь, ополаскиваешь и ставишь вот туда, — указываю я. — Ничего сложного.

Он смотрит на щётку, потом на воду, затем снова на меня.