— Но и такого наказания ты не заслуживал, — замечаю я, а он пожимает плечами.

— Я рад, что всё это произошло. Не пойми неправильно, я хочу вернуться. Быть в бегах и выглядеть не как я сам совсем не весело, — он наклоняется через стол и шепчет: — Здесь никто, кроме тебя, не знает, насколько я на самом деле красив.

Он подмигивает, одаривает меня своей улыбкой принца и снова откидывается на стуле, а я смеюсь.

— Уверена, они это переживут.

— Теперь твоя очередь, — говорит Рубен. — У тебя есть домашние животные?

— Уже нет. Раньше у меня была мышь. Вообще-то две, — говорю я и понимаю, насколько безумно это звучит. — Всё сложно.

Его брови взлетают вверх, и он наклоняется ближе, скрестив руки.

— Звучит интригующе. Что случилось?

— Мне пришлось их отдать, — со стоном говорю я. — Агору. Он полуорк и работает в пекарне. В общем, мои сводные сёстры и мачеха охотились на мышей. И в доме, и у меня в квартире, поэтому я отдала их ему. Он любит животных, но я по ним скучаю. Иногда он приносит их в пекарню, чтобы я могла их увидеть. Я знаю, это всего лишь мыши, но…

— Думаю, мы можем привязаться к любому живому существу. Жаль, что тебе пришлось их отдать. Когда они у тебя появились?

— Сразу после смерти папы. Всё началось с того, что сводные сёстры каждый день заставляли меня делать им причёски. Стирать их одежду. Мыть ванны. И вдруг эти мыши начали приходить ко мне, пока я занималась всей работой. Я разговаривала с ними вслух. Тогда мне было очень одиноко. Может, они понимали мои жалобы, потому что после этого каждый раз, когда сёстры плохо со мной обращались или заставляли что-нибудь для них делать, мыши появлялись снова. Однажды один из них, маленький Гас, как я его назвала, появился прямо в сложной причёске моей сестры. Просто высунулся из пучка перед зеркалом. Никогда не слышала, чтобы она так кричала. После этого я стала кормить их каждый день, и мы просто подружились.

— Рад, что они у твоего друга Агора.

— Я тоже. Надеюсь, он всё ещё работает в пекарне и мачеха не обвинила его ни в чём из того, что якобы сделала я. Оказывается, я украла деньги, те чаевые, которые копила.

— Дело рук моего дяди? — спрашивает он, и я киваю.

— Хотя сама виновата. Мне вообще не стоило заключать с ним сделку. Надеюсь, завтра мы сможем что-нибудь с этим сделать.

— Я тоже надеюсь.

Когда мы наконец возвращаемся на кухню проверить выпечку, которая остывает перед завтрашней ярмаркой, Тхок моет последние оставшиеся после ужина кастрюли в большой каменной раковине. Увидев нас, он поднимает голову и широко улыбается, показывая маленькие клыки.

— Вы двое такие милые, когда вместе играете на пианино, — восклицает он. — Ма с па уже пошли спать. Они тоже так говорят, знаете ли, что вы такие милые вместе. Наверняка безумно влюблены, раз сбежали и так быстро обручились.

— Мы просто… разбираемся со всем по ходу дела, — жар ползёт по горлу к щекам.

— Но всё равно странно, — продолжает Тхок, с упорством оттирая неподдающуюся кастрюлю. — Я ни разу не видел, чтобы вы целовались. Вообще ни разу, а мои родители постоянно целуются. Это мерзко, но они делают это всё время. Вы вроде как помолвлены и безумно влюблены, а я даже не видел, чтобы вы за руки держались.

— Мы не любим выставлять такое напоказ, — говорит Рубен тщательно нейтральным голосом.

— Всё равно странно, если хотите знать моё мнение, — Тхок пожимает широкими плечами. — Вы совсем не проявляете нежности друг к другу, но ничего страшного. Просто держите всё при себе. Понимаю.

В его словах есть смысл. Мы и правда никак не проявляем привязанность друг к другу. Удивительно, что нам вообще кто-то поверил. Я отворачиваюсь к столешнице и беру венчик.

И тут чувствую Рубена у себя за спиной, его рука опускается мне на талию, а другая ложится на скалку, и дыхание перехватывает.

— Ну, если тебе так не хватает нежности, — поддразнивает Рубен, и Тхок недовольно ворчит.

— Нет. Забудьте. Не стоило мне вообще ничего говорить, — со смехом произносит Тхок и выходит в обеденный зал.

— Что ты делаешь? — шепчу я, глядя на его руку. Теперь он уже может прекратить представление. Тхок ушёл.

— Подкрепляю нашу легенду, — бормочет он у самого моего уха. Его рука крепче обхватывает мою талию, притягивая меня к теплу его груди. Я поворачиваю голову, и, когда наши взгляды встречаются, он мягко прижимается губами к моим.

Мои руки испачканы мукой и липким тестом, и я не могу оттолкнуть его, не устроив сцену и не разрушив тщательно созданную нами иллюзию, от которой зависит наша безопасность. Тхок всё ещё в соседней комнате. Поэтому я просто стою, напряжённая всем телом, чувствуя настойчивое прикосновение его губ к моим.

Затем я целую его в ответ. Время останавливается, когда его язык дразнит мой, и вкус медового пирога посылает дрожь по моей коже.

Рубен прижимает меня к столешнице, его тело плотно прижато к моему, и мои ноги расходятся в стороны, когда теснота в его брюках давит на мой пах. Я прогибаюсь навстречу его прикосновению, навстречу ему. Стон вырывается из моих губ, и он притягивает меня ближе. Мои лёгкие молят о воздухе, но я не могу оторваться от него.

На мгновение мне хочется, чтобы мы могли забыть о том, что я разрушила его жизнь, а он разрушил мою. Хныканье вырывается из моих губ, когда я поворачиваюсь к нему лицом и провожу руками по его груди, ощущая подтянутые мышцы под жилетом и рубашкой. Поцелуй длится всего несколько секунд, но кажется длиннее. Будто время остановилось, и весь мир сузился до одного лишь этого мгновения, когда его губы на моих, а наши тела прижаты друг к другу.

— Фу, — говорит Тхок, добродушно смеясь, когда возвращается на кухню. — Можете уже перестать быть такими противными.

Рубен медленно отстраняется, проводя большим пальцем вдоль моей челюсти, а я делаю резкий глубокий вдох, пока между нашими телами сохраняется едва ощутимый контакт. Затем он отступает и поворачивается к Тхоку с непринуждённой улыбкой, которая выглядит совершенно естественно.

— Прости. Просто не смог перед ней устоять.

— Вы двое отвратительные, — говорит Тхок, но сам ухмыляется. — Я иду спать. Не делайте ничего мерзкого на кухне. Ма вас обоих убьёт, если устроите бардак на её рабочем месте.

Он уходит, вымыв руки, и дверь за ним закрывается с тихим стуком, оставляя нас одних.

— Какого хрена это было? — резко поворачиваюсь к принцу.

— Поцелуй.

— Я знаю, что это был поцелуй! Я спрашиваю, зачем ты меня поцеловал.

— Как я и сказал, я подкреплял нашу легенду. Делал её правдоподобной, — отвечает он, но дышит неровно.

— Тебе не обязательно было меня целовать. Мог просто обнять за плечи или взять за руку, к тому же Тхок был в соседней комнате.

— Разве? Тхок начал что-то подозревать. Он сказал, что мы не ведём себя как настоящая пара. Теперь он больше ничего не подозревает. Проблема решена.

— Мог бы меня предупредить. Хоть как-то дать понять, что собираешься сделать.

— Я дал. И не притворяйся, словно ты не ответила на поцелуй.

— Я… — сердце бешено колотится, и я упираю руки в бока. — Не отвечала. Я уже… Послушай. Я не могла просто взять и оттолкнуть тебя.

— Не обязательно было использовать язык, — говорит он, всматриваясь в мои глаза с такой напряжённостью, что становится трудно дышать. — Почему ты просто не можешь признать, что сама этого хотела?

— Не хотела.

— Нет? — он медленно поднимает руку, обхватывает моё лицо ладонью и снова проводит большим пальцем вдоль челюсти. — Тогда прости, что поставил тебя в такое положение.

— Ну, — бормочу, не в силах отвести взгляд от его расширяющихся зрачков. — Я… больше так не делай.

Он медленно опускает руку и отступает, выражение его лица меняется, брови слегка сходятся в хмурой складке.

— Не буду. Похоже, мы почти закончили. Давай доделаем всё и пойдём спать.