— Скорее всего, в них уже живут те, кто хочет нас сожрать.

— Ла-а-адно, давай наберём веток и построим какой-нибудь дом, — шумно выдыхает он.

Я медленно закрываю глаза и качаю головой.

— Мы не можем в темноте построить дом из одних веток.

— Тогда что?

Указываю на каменный мост через узкую реку. Если мы хотим выжить, рассчитывать на принца явно не приходится.

— Нужно найти какое-нибудь закрытое место, желательно скрытое от глаз, и по очереди спать до рассвета. Надеюсь, ждать недолго, — говорю, переводя взгляд на полную луну.

— Луна уже низко, — говорит он, и мои брови взлетают вверх. — На полпути к горизонту. Думаю, до рассвета около трёх часов.

Ну надо же. Он действительно знает что-то полезное.

Рубен идёт впереди меня к мосту, и я его не останавливаю, потому что, если под ним прячется тролль, я совершенно не против, чтобы он шёл первым.

ГЛАВА 6

После нескольких часов ходьбы тропа, ведущая от моста, постепенно сужается и зарастает колючим кустарником, который цепляется за моё платье. Здесь кроны смыкаются настолько плотно, что сквозь листву пробиваются лишь редкие клочки тёмно-барвинкового неба, и дальше нескольких метров почти ничего не видно. Я вымотана. Уже больше часа мы не слышали никаких чудовищных звуков, и скоро рассвет, но икры горят от боли, а на ногах я с четырёх утра вчерашнего дня.

Вытаскиваю шип, зацепившийся за рукав, пока Рубен идёт впереди, пробираясь сквозь густую растительность. Минуты тянутся одна за другой, туман редеет, и слева начинает проступать огромный поваленный дуб. Перед ним стеной растут папоротники и свисает мох, а покрытые лишайником корни торчат наружу.

— Здесь, — шепчу я, опускаясь на колени и раздвигая густую зелень, открывая небольшую нишу. — Сойдёт. Мы можем отдохнуть тут, пока солнце окончательно не взойдёт.

— Согласен. Давай остановимся и отдохнём, — зевает вслед за мной Рубен.

Отодвигаю плющ и папоротники, затем протискиваюсь внутрь, выворачиваясь, чтобы пролезть через узкий проход. Рубен приседает, его глаза покраснели и расфокусированы, пока он осматривает землю рядом со мной. Наши колени соприкасаются, когда он протискивается следом, а кора дерева царапает мне спину. Устроившись, мы сидим в тишине. Недолго.

— Итак, — начинает он, явно неспособный выдержать молчание. — Ты собираешься рассказать мне, зачем это сделала?

Вздохнув, откидываю голову назад и закрываю глаза. Ещё десять минут. Это всё, чего я хочу. Всего десять минут тишины.

— Нет, — ворчу я, уже почти засыпая.

— Тогда дело было в деньгах? — он шарит по карманам и достаёт всего одну золотую крону, которая для меня стоит больше недельной зарплаты. — У меня почти ничего с собой нет. Я редко ношу деньги.

— Убери её, — шепчу я, главным образом потому, что она ещё может нам пригодиться. — Дело никогда не было в деньгах.

— Тогда в чём? В мести? Помоги мне понять.

— Зачем? Чтобы ты мог извиниться и почувствовать себя лучше?

— Чтобы я мог понять, почему моя жизнь только что развалилась на части.

Из меня вырывается сухой, лишённый веселья смешок. Если кому-то и причитается объяснение, то мне. Этот человек разрушил мою жизнь всего за несколько мгновений, а теперь это я ему что-то должна?

— А ты как думаешь?

— Что это месть за твоего отца.

Я едва не хлопаю в ладоши от того, что он наконец догадался.

— Очевидно же.

— Почему? Я его не убивал.

— Нет, но с тем же успехом мог бы, — я открываю глаза, сон как рукой снимает, и сердито смотрю на него. — Он погиб, спасая тебе жизнь, потому что ты был настолько самоуверенным, что решил, будто сможешь справиться с Сормэном в одиночку.

Он замолкает, губы приоткрываются, затем снова смыкаются, прежде чем он наконец говорит:

— Я совершил ошибку, да, но Сормэн не собирался останавливаться, пока не добрался бы до меня, а твоему отцу было поручено меня защищать. Он принёс клятву. Я его не заставлял.

— Мне всё равно. Ты рискнул, а расплачивался за это он, — огрызаюсь я, потому что, хотя это правда и папа, возможно, всё равно погиб бы, это не делает Рубена менее виноватым.

— Так всё из-за этого? Он был начальником моей стражи. Я не хотел, чтобы он погиб. Тебе стоило винить Сормэна, а вместо этого ты стала с ним работать! Что ты вообще за дочь?

Мои глаза расширяются, и, стиснув зубы, я наклоняюсь к нему и шиплю:

— Ты не имеешь права меня судить после того, что сделал сам. Сормэн меня обманул, и поверь, я собираюсь отплатить ему тем же. А что касается тебя… — тычу пальцем ему в лицо, призывая всю свою выдержку, лишь бы не ткнуть этим пальцем ему в глаз.

— Да? — с вызовом отвечает он.

— Ты давным-давно отнял у меня всё. Не только папу, но и моё наследство. Ты переписал всё на мою мачеху. Ты продолжил жить своей идеальной жизнью принца, пока я вкалывала до изнеможения в пекарне, которая должна была принадлежать мне, а хуже всего то, что ты даже не помнишь имени моего отца, правда?

Он смотрит на меня, и лицо его бледнеет.

— Я… — запинается он и на мгновение закрывает глаза. — В ту ночь было много погибших. Я не могу помнить все имена.

— Вот именно. Потому что для тебя он был никем. Просто очередным слугой, который погиб, выполняя свою работу.

— Это несправедливо.

— Несправедливо? — я снова смеюсь. Этот звук режет слух даже мне самой. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Ты всю жизнь прожил во дворце, окружённый слугами, богатством и властью, и теперь собираешься читать мне лекции о справедливости?

— Я не просил, чтобы меня родили принцем.

— А я не просила, чтобы ты собственными руками разрушил мою жизнь, но вот мы здесь.

Где-то неподалёку раздаётся смех, и мы оба замолкаем.

— Ты это слышала? — расширяются глаза Рубена.

— Смех и голоса, — киваю я.

— Стражники? — спрашивает он.

Качаю головой.

— Не похоже. Я ещё слышу разговоры. Пойду посмотрю, — говорю я, потому что меня разыскивают не так активно, как его. — А ты оставайся здесь. Твоё лицо знают все. Оно на каждом объявлении о розыске по всему королевству.

— С ума сошла?

— Абсолютно нет.

Он отталкивает меня в сторону и первым пролезает через отверстие, его кожаные сапоги сминают папоротники.

Похоже, не одна я здесь гордая.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне выбраться, и закатывает глаза, когда я впиваюсь ногтями в землю и выбираюсь сама.

— Мне не нужна твоя помощь, — фыркаю, поднимаясь и стряхивая грязь с коричневой шнуровки корсажа, пока оглядываю укрытые красной листвой кроны. — Так что перестань её предлагать.

— Ладно. Упрямься, — бормочет он.

Лес совсем не похож на тот кошмар, каким был прошлой ночью. В свете рассвета он прекрасен. Нежные пастельные оттенки на облачном горизонте разгораются оранжевым и красным. Когда солнечные лучи касаются деревьев, последние клочья тумана растворяются над устланной листвой землёй, открывая розовые и жёлтые цветы. На ветвях поют птицы, кора мерцает пыльцой фей. Несколько оленей, чья шерсть сливается с подлеском, неспешно проходят мимо покрытых мхом камней, чтобы пощипать высокую траву. Вокруг нас с Рубеном порхают бабочки, а у самой норы замирает лиса, мелькнув рыжей шерстью.

Со следующим вдохом до меня доносится сладкий аромат жимолости и тёплого хлеба. Желудок тут же урчит.

— Чувствуешь?

— Да. Пахнет вкусно. Как во дворцовых кухнях по утрам.

— Пойдём, — шепчу я и тороплю его вперёд, даже не оглядываясь.

Мы идём между деревьями на звук далёких разговоров, запах становится всё сильнее и выводит нас на небольшую поляну. За каскадами плюща, свисающего с ветвей, появляется трёхэтажный постоялый двор со стенами из кремового камня и соломенной крышей, над которой из кривой трубы спиралью поднимается дым.