— Таких, как я? — повторяет он. — Это ещё что значит?

Я останавливаюсь и смотрю на него. Лунный свет пробивается сквозь ветви, отбрасывая тени на резкие черты его лица, и я ненавижу собственный мозг за то, что именно сейчас он решает заметить, насколько красив принц, несмотря на пот и грязь. Даже волосы выглядят лучше теперь, когда торчат во все стороны. Это вообще должно быть незаконно: получить всё сразу, красоту, обаяние, богатство, знатное происхождение. Такие, как он, вообще не должны существовать. Это несправедливо по отношению ко всем остальным. Особенно учитывая, что даже сердце у него ни черта не доброе.

— Да, таких, как ты. Избалованных и богатых.

— Поэтому ты затащила меня в лес на съедение? Потому что считаешь меня избалованным? — фыркает он.

— Да. Я подвергла себя опасности исключительно ради того, чтобы навредить тебе, потому что ты избалованный, — протягиваю я. — А что касается того, чтобы нас сожрали, это ты идёшь так, словно долбаный колокол к ужину. Так что заткнись.

— Если уж тебе так интересно, — шепчет он, — нас учат охотиться. Просто мне не нравилось убивать животных.

Сердце колотится сильнее, и я оглядываюсь на него.

— Правда?

— А зачем мне самому их убивать, если я могу послать людей, чтобы они сделали это за меня?

— Сама виновата, что на секунду решила, будто в тебе есть хоть какая-то глубина, — тяжело вздыхаю.

— Что-то ты много болтаешь для человека, который говорил, что мы не можем обсуждать, почему оказались в такой ситуации, потому что должны идти молча.

Он проходит мимо, нарочито задевая меня плечом, и останавливается впереди, преграждая мне путь. По крайней мере, говорит он всё ещё шёпотом.

— Меня никто не узнал. Ни моя стража, ни друзья. Люди, которых я знаю всю жизнь, смотрели на меня как на незнакомца. Как такое возможно?

— Потому что, как я уже сказала, ты выглядишь не как ты. Ты выглядишь как Сормэн. Только я могу видеть сквозь наложенные им на тебя чары.

Он приподнимает бровь.

— Почему только ты можешь их видеть? Что ты сделала? — спрашивает он, когда я не отвечаю сразу.

— Ранее ты был прав. Нам действительно не стоит разговаривать.

Он скрещивает руки на груди.

— Тот пирог. В нём что-то было, да? Было? — его голос становится выше, разносясь между деревьями. — Отвечай. Ты работала с Сормэном?

— Говори тише.

— Буду, как только расскажешь, что произошло. Если только чудовища способны заставить тебя заговорить, значит, так тому и быть.

— Ты меня бесишь.

— От тебя это звучит как комплимент, — выплёвывает он, и я стискиваю зубы. — А теперь рассказывай, что ты сделала! Или я заору.

— Даже не смей! — глубоко вдохнув, я вижу, как он уже открывает рот, собираясь заорать, и качаю головой. — Ладно, — бормочу я, и слова сами срываются с губ: — Я не хотела, чтобы всё так вышло, ясно? Думала, Сормэн поменяет наши судьбы местами, что ты, может быть, лишишься титула и тебе придётся устроиться на работу. Я думала, ты всё равно останешься собой, просто более бедной версией.

— Так ты сделала это намеренно? — Рубен смотрит на меня. — Зачем тебе понадобилось обрекать меня на такие лишения?

Я бы рассмеялась, если бы всё не было настолько серьёзно.

— Боги упаси, как же ужасно получить мою судьбу!

— А разве нет? — спрашивает он, выгнув бровь, и тут приходится признать: он меня подловил. — По-моему, именно так.

— Надо было оставить тебя здесь на съедение, — выплёвываю я.

— Может, это мне стоит оставить тебя, — добавляет он, тыча пальцем мне в лицо. — Я тебе явно нужен, иначе зачем ты меня спасла?

Сквозь деревья доносятся далёкие крики. У нас нет времени спорить.

— Наверное, они уже вошли в лес. Нам нужно двигаться быстрее.

— А как же чудовища? — он смотрит на окутанные туманом корни впереди и сглатывает.

— О, теперь ты обеспокоился, — говорю я, когда голоса становятся громче.

Хватаю его за руку, другой отталкиваюсь от дерева и бегу глубже в лес.

Ветки царапают лицо, пока мы вслепую несёмся вперёд и сворачиваем влево, когда среди деревьев раздаётся рычание, а откуда-то слева ему отвечает низкий рык. Сердце колотится о рёбра, и я всматриваюсь в темноту, высматривая хоть какой-нибудь признак чудовища.

Пока мы бежим, в голове звучит предостерегающая считалка.

Не ходи в Лес Мертвеца под луной,

Иначе живым не вернёшься домой.

Тролль твой запах почует вдали,

Звери и волки настигнут в ночи.

Впереди, за поляной, раздаётся вой, и я резко останавливаюсь, перехватив дыхание. Рубен настойчиво тянет меня за собой. Его пальцы крепче сжимают мои, увлекая в другую сторону. Лес сливается в размытые полосы, пока мы мчимся сквозь ночь, а туман клубится вокруг коленей.

Далёкие выкрики стражников сменяются захлёбывающимися криками, а следом раздаётся громкий вой чудовищ. Я могу думать только о своём отце, о том, что он тоже был стражником, — жил и погиб, следуя своей клятве, как теперь эти мужчины, и воспоминания вспыхивают одно за другим. Я останавливаюсь, упираюсь ладонями в колени и делаю несколько глубоких вдохов.

— Чудовища отвлеклись! — запыхавшись, говорит он. — Давай бежать дальше.

— Отвлеклись? — огрызаюсь я. — Твои люди погибают!

— Знаю, но это не значит, что мы должны умереть с ними из солидарности.

На мгновение он выглядит подавленным. Плечи опускаются, глаза затуманиваются, хотя это вполне может быть просто игрой лунного света.

Я ещё не успеваю понять, что происходит, когда Рубен затаскивает меня на холм. Сильным толчком он отправляет меня кубарем вниз по склону. Мир бешено вращается, земля и тени мелькают перед глазами. Дыхание перехватывает, когда колючие лозы цепляются за одежду. Я приземляюсь у подножия прямо в заросли жгучей крапивы, и язык покрывает привкус песка и земли.

К моему раздражению, он приземляется куда изящнее. Поднявшись, тут же бросается ко мне и протягивает руку, но я отказываюсь и встаю сама, хотя ладони горят от крапивы. Когда-нибудь моё упрямство меня погубит, как всегда предупреждала мама. Судя по всему, он мысленно с ней согласен, потому что качает головой, закатывает глаза и всё равно хватает меня за ноющие пальцы.

Мы пробираемся всё глубже в лес, пригибаясь под низкими ветвями и перелезая через поваленные полые брёвна. Всё это время Рубен молчит. Личный рекорд, я уверена.

Тишина пугает сильнее криков. Скорее всего, все стражники погибли, а если бы не они, нас бы убило то, что издавало этот вой.

Я пытаюсь отдышаться, когда мы останавливаемся на поляне неподалёку от журчащего ручья. Ноги утопают в хлюпающей лесной почве, и впереди я замечаю цветы Нитинвэйла. Их светящиеся голубые лепестки ярко сияют под полной луной. Пекарь внутри меня испытывает непреодолимое желание собрать немного, учитывая, насколько они редкие. Экстракт из этих лепестков придаёт нежный терпковатый вкус любой выпечке, в которую его добавляют.

Возможно, это бессознательная попытка отвлечься от потрясения или последствие внезапно нахлынувших воспоминаний о смерти отца, смешавшихся с бегством ради спасения собственной жизни, но сейчас совершенно не время думать о выпечке.

— Что нам теперь делать? — в голосе Рубена уже не так много прежнего превосходства. — Я ничего не слышу.

— Потому что они все мертвы, — тихо отвечаю я. — Нам нужно найти укрытие и постараться продержаться до утра. Чудовища ведут ночной образ жизни, во всяком случае, так говорят истории.

— Тогда нам нужно найти ночлег. Может, постоялый двор?

— Постоялый двор посреди этого леса? С ума сошёл?

— А почему нет?

— А с чего бы ему здесь быть? Сюда никто не ходит!

— Не знаю. Обычно, когда мне что-то нужно, оно просто появляется.

— Ну да, так и бывает, когда ты из королевской семьи. У нас, простых смертных, такой роскоши нет.

— Ладно, — вскидывает он руки. — Тогда где мы будем спать? Может, в пещере?