Рубен отходит в заднюю часть прилавка, где тени от навеса частично скрывают его, и устраивается так, чтобы помогать складывать покупки в коробки и заворачивать их, не общаясь с покупателями напрямую.

— Я готов, — тихо говорит он, встречаясь со мной взглядом, и я усмехаюсь.

— Наверное, тебе тяжело, — говорю я. — В кои-то веки не быть в центре внимания.

— Вообще-то мне даже нравится, — признаётся он так тихо, что за нарастающим шумом ярмарки его слышу только я. — Есть что-то освобождающее в том, чтобы не думать постоянно о том, как истолкуют каждое твоё слово и жест и как потом доложат об этом отцу. Я могу просто существовать, не чувствуя, как тяжесть короны давит на каждую секунду моей жизни.

— Ну чёрт, теперь я даже поддразнить тебя за это не могу.

— Уверен, возможностей будет ещё предостаточно, — парирует принц и одаривает меня улыбкой. Я пытаюсь не улыбаться в ответ, но всё равно расплываюсь в улыбке и ненавижу себя за это.

Я так привыкла его ненавидеть. То есть я всё ещё его ненавижу, правда? Должна. Даже если уже не очень помню почему. У каждой причины, которая у меня была раньше, теперь нашлось объяснение, поэтому мне остаётся цепляться лишь за горечь из-за потери пекарни. Потому что иначе я рискую по уши вляпаться в безответные чувства и в итоге выставить себя полной дурой.

Наверняка в нём есть ещё что-то, что мне не нравится. Пересчитывая выпечку, я отмечаю про себя каждую причину, которая приходит в голову.

Первое: я ненавижу его дурацкие волосы, которые каким-то образом делают его ещё красивее, чем сильнее они растрёпаны.

Второе: он слишком оптимистичен. Даже если иногда только это и помогает нам пережить день.

Третье: его обаятельная улыбка заставляет меня чувствовать то, чего я предпочла бы не чувствовать.

Четвёртое: он понимает, когда я расстроена, и заставляет меня чувствовать себя уязвимой, а я уже чертовски устала от этого.

Пятое: он принц, со всем, что из этого следует.

Шестое: он отдал мою пекарню своей подписью. Хотя я отняла у него привычную жизнь и превратила в самого разыскиваемого колдуна в королевстве, так что есть ещё и это. Впрочем, за этот поступок я и себя не особенно люблю.

Ладно, значит, пять причин. Три действительно веских. Может, две. Всё равно я буду повторять их себе столько раз, сколько потребуется, чтобы не поддаться его обаянию.

Глубоко вдохнув, я поворачиваюсь к Рубену спиной, натягиваю на лицо улыбку и начинаю продавать.

К середине утра рыночная площадь оживает от криков торговцев, расхваливающих свои товары, и суеты покупателей, снующих между прилавками. С самого рассвета у нашего прилавка стабильно идут продажи, и выпечка исчезает с приятной скоростью, по мере того как слух о ней распространяется среди толпы.

— Один медовый торт и одно лавандовое песочное печенье, — хрипло произносит пожилая эльфийка, аккуратно пересчитывая длинными пальцами бронзовые монеты, пока её взгляд с тоской задерживается на нескольких оставшихся пирожных. — Если к полудню у вас ещё останутся шоколадные тарты, пожалуйста, отложите для меня два.

— Я отложу их для вас, — обещаю, заворачивая её покупки в ткань и перевязывая свёрток бечёвкой, прежде чем взять оплату и убрать монеты в тяжёлый деревянный ящик, спрятанный под столом.

Тхок пополняет выкладку из коробок, а я снова складываю профитроли пирамидкой и слежу, чтобы самые красивые оказались сверху. Гронк беседует с двумя гномами о составе тортов, поскольку всем известно, что гномам нельзя есть ничего с цитрусами, а Рубен тем временем упаковывает новые заказы. Он не так уж плохо справляется с тем, чтобы заворачивать покупки в ткань, хотя пару свёртков всё же развязываются, когда он передаёт их нам. Как ни удивительно, всё утро он на редкость спокойно относится к необходимости прятаться и ни разу не жалуется на то, что ему приходится упаковывать все заказы.

— Мы почти всё распродали, — ухмыляется Гронк, показывая клыки, когда упаковывает последние медовые торты и передаёт их гному в высокой шляпе.

— Я только что продала последнее песочное печенье, — добавляет Бунка, убирая в карман две бронзовые монеты.

— И шоколадных тартов почти не осталось, — говорит Гронк.

Я тянусь за очередным подносом тартов с заварным кремом и бузиной, собираясь пополнить стремительно пустеющую выкладку, когда мне на плечо садится крошечное существо, заставляя меня вздрогнуть. Руки дёргаются, и поднос наклоняется. Я вскрикиваю и хватаюсь за него, успевая поймать тарты буквально перед тем, как они падают на землю. Но существо, цепляющееся за меня, впивается острыми коготками, прокалывая ткань рукава.

— Какого… — медленно и осторожно поворачиваю голову, наполовину ожидая увидеть одну из печально известных рыночных пикси-карманниц, роющуюся в моих карманах. Вместо этого я оказываюсь лицом к лицу с парой круглых янтарных глаз.

ГЛАВА 16

У меня на плече сидит дракон размером не больше белки. Его коричневая чешуя перекрывается слоями, а к спине прижата пара тёмно-коричневых крыльев. Длинный хвост обвивается вокруг моей руки выше локтя, а заострённый кончик разворачивается, когда он восстанавливает равновесие.

Зверёк склоняет крупную голову набок, разглядывая меня умными глазами, его зрачки расширяются.

— Эм, — произношу я, и голос становится на октаву выше. — Тхок? У меня что-то на плече.

Глаза полуорка расширяются, когда он поднимает взгляд, а затем уголки их собираются морщинками и на лице расплывается улыбка.

— Карманный дракон, — замечает он. — Сегодня они по всей ярмарке. Наверное, брачный сезон или что-то ещё согнало их с гор. Обычно они безобидные, просто любопытные и тянутся к тёплым местам.

Дракон наклоняется вперёд и обнюхивает мои волосы, раздувая ноздри, а струя тёплого воздуха щекочет мне ухо.

— Как мне его снять? — спрашиваю, стараясь стоять совершенно неподвижно, потому что его когти хоть и маленькие, но очень острые и прокалывают рукав, впиваясь в кожу.

— Просто прогони, — предлагает Тхок, пожимая плечами. — Они редко остаются надолго, когда понимают, что кормить их не собираются.

Я осторожно ставлю поднос на стол, затем поднимаю обе руки и обхватываю ладонями его тёплое чешуйчатое тельце.

— Привет, сэр, — шепчу, чувствуя, как его круглый живот сжимается под моими пальцами. — Тебе нужно вернуться к своей семье.

Маленькое создание пищит, его глаза становятся вдвое больше, словно в нём встроен какой-то механизм умиления, призванный обезоруживать людей. Вздохнув, я пытаюсь снять его с плеча, и он издаёт низкое урчание, вибрация которого проходит по моим ладоням, а затем переходит в щебет.

Он с силой прижимается головой к моей руке, а хвост крепче обвивает локоть.

— Не думаю, что он хочет уходить, — заключаю я, держа ладони вокруг маленького тела дракона и чувствуя, как его сердце колотится у меня под руками. Когда я убираю их, то замечаю пятно золы, которое он оставил на тыльной стороне моей ладони.

— Тогда не поощряй его, — говорит Тхок.

— Я и не поощряю! — возражаю я, но дракон уже воспринимает моё прикосновение как ласку.

Он льнёт к моей руке, урчит ещё громче, а когда я наконец разматываю его хвост с руки и держу зверька перед собой на вытянутых руках, его крылья расправляются.

— Пора тебе уходить, — уговариваю я, когда он изворачивается в моих руках и взмывает с ладоней. На мгновение я думаю, что он улетел, но, сделав круг, он снова устраивается у меня на плече, теперь уже покрытом золой, и прижимается к моей шее.

— Он милый, — замечает Рубен. — Думаю, придётся его усыновить.

— Упрямая мелочь, — замечает Бунка из глубины прилавка, усмехаясь.

— Я не могу оставить себе дракона, — едва слова слетают с губ, как существо тихонько щебечет. Я вытираю пятна золы с пальцев о фартук и вздыхаю.