— Ну, теперь у тебя есть я, так что смотри внимательно, — встаю позади него, проводя пальцами вдоль его пальцев. Кожа у него неожиданно мягкая, и, когда кончики моих пальцев касаются его руки, он переплетает свои пальцы с моими.

Щёки вспыхивают жаром.

— Пальцы подгибай вот так, — показываю я. — Пусть нож делает всю работу. Не дави на него.

Он напрягается, когда я придвигаюсь ближе, и вокруг него всё ещё ощущается слабый запах мыла.

— Вот. Теперь попробуй, — быстро отступаю я.

Следующий разрез получается лучше, и к тому моменту, как Гронк объявляет, что мы закончили, а я успеваю приготовить четыре больших котла супов и рагу, Рубен уже нарезает целую кучу репы, лука и моркови, ни разу не поранившись.

— Неплохо, — ворчит Тхок, выходя из посудомоечной, его зелёные пальцы сморщились от воды. — По крайней мере, это у тебя получается лучше, чем мыть посуду.

Мы плетёмся обратно в обеденный зал, и я опускаюсь на стул возле запылённого пианино. Когда потягиваюсь, в плечах с хрустом расправляется затёкшая мышца. Смена не такая тяжёлая, как некоторые из моих длинных рабочих дней в пекарне, хотя готовить здешние блюда сложнее.

Рубен садится напротив меня, когда появляется Бунка с двумя большими кружками эля и ставит их между нами.

— Вот ваша сдача, — говорит она, доставая монеты из переднего кармана жёлтого фартука в цветочек и кладя их на стол. — И по еде каждому за работу. Рагу у тебя вкусное. Я попробовала.

— Спасибо, — отвечаю и убираю сдачу в карман. К счастью, Рубен, похоже, не возражает. Да ему, кажется, вообще плевать.

Бунка быстро возвращается с двумя мисками и буханкой утреннего зачерствевшего хлеба, но мне всё равно. Я отрываю кусок и жадно съедаю, хотя желудок продолжает урчать.

— Завтра, — говорит Бунка Рубену, — будешь работать в конюшне. Сын и муж говорят, что посуду ты моешь паршиво, так что утром будешь вычищать стойла, а вечером резать овощи.

— Он старается. У него первый день, — говорю я, сама не понимая, зачем его защищаю. На месте Бунки я бы поступила точно так же.

— Он твой муж. Не моя работа его учить.

Мой взгляд перемещается к орку, сидящему за старым потрёпанным пианино неподалёку от нашего стола. Он посмеивается, остальные за его столом подхватывают смех, а затем начинает играть. Его пальцы с силой ударяют по клавишам, заставляя нас троих поморщиться.

— Этот пьяница каждый вечер снова приплетается сюда играть одну и ту же песню, — Бунка оборачивается и кричит ему: — Я уже говорила тебе. Если не можешь сыграть эту чёртову штуку нормально, не играй.

Он стонет и возвращается к своему столу. Она снова переводит внимание на нас.

— Раньше у нас останавливался путешественник, который умел играть и развлекал гостей, но несколько месяцев назад он уехал.

— Я умею играть, — расправляет Рубен плечи.

— Что? — я поворачиваюсь и смотрю на него.

— На пианино. Я умею играть, — он смотрит на Бунку. — Если я буду развлекать ваших гостей, это зачтётся в счёт нашего проживания?

— Хорошо играешь? — глаза Бунки сужаются.

— Великолепно. Музыкант из меня гораздо лучше, чем конюх или повар.

От высокомерия в его голосе мне хочется его пнуть, но Бунка лишь смеётся.

— Ладно, красавчик. Послушаем.

Рубен подходит к пианино, разминая пальцы, на лице появляется широкая, отрепетированная улыбка, затем он садится и начинает играть.

Комната меняется мгновенно. Пьяный орк пытался наиграть тремя пальцами детскую песенку, а руки Рубена двигаются с быстрой лёгкостью опытного музыканта. Он играет мелодию знакомой мне народной песни. Той самой, которую мама когда-то напевала за выпечкой, но в его исполнении она звучит по-новому.

В общем зале воцаряется тишина. Даже пьяные орки перестают пить и слушают.

Я сижу, приоткрыв рот, и смотрю на лицо принца, пока он играет. Глаза крепко закрыты, голова движется в такт музыке. Смотреть на это невероятно, и меня бесит, насколько легко у него всё получается.

Когда он заканчивает первую песню, зал взрывается аплодисментами. Бунка ухмыляется, обнажая все клыки.

— Чтоб меня. А ты и правда умеешь играть. Ладно, четыре часа музыки, а утром можешь разносить завтрак.

— Меня устраивает, — говорит он. — Я люблю играть, — когда она уходит, он наклоняется ко мне и, подмигнув, шепчет: — Ну, это было легко.

Я готова его ударить. То есть он, конечно, не виноват, но какого чёрта ему всегда удаётся найти лёгкий выход, а мне постоянно достаётся худшее?

Следующий час Рубен играет. Тхок предлагает ему ноты, но он без колебаний отказывается.

Я наблюдаю за ним из-за столика в углу, медленно потягивая кружку слабого эля, которую дала мне Бунка. От нежных народных мелодий он переходит к изящным ритмам придворных танцев, а затем к шумным трактирным песням, которые вскоре подхватывает весь зал. Поют все ужасно фальшиво, но с совершенно неоспоримым энтузиазмом.

Когда принц наконец заканчивает, общий зал взрывается криками и требованиями сыграть ещё, но Бунка поднимает руку.

— Более чем достаточно. Парень с лихвой заслужил отдых. А теперь все по кроватям. Мы закрываемся.

Посетители ворчат, но делают, как им велено. Одни шаркающей походкой выходят наружу, возвращаясь в свой лагерь, другие поднимаются наверх.

Я плетусь за Рубеном в нашу комнату и валюсь на диван. Каждая мышца в теле протестующе ноет. На другом конце комнаты Рубен делает то же самое: ложится на спину на кровать и смотрит в потолок.

— Не знала, что ты умеешь так играть, — говорю я после минуты молчания.

— Ты много чего обо мне не знаешь.

— Как бы там ни было, ты играл хорошо. Даже великолепно. Это несправедливо.

— В каком смысле?

— Я вымотана, всё тело болит после сна на диване, а теперь мне ещё придётся вставать рано и выполнять твою работу тоже. Не в конюшне. Думаю, Гронк сам возьмёт это на себя, но если теперь готовить будет Тхок, мне придётся ещё и мыть посуду помимо помощи на кухне.

— Бунка сказала, что за проживание нужно работать всего восемь часов в день, так что просто делай свою работу. А как они разберутся с остальным — их проблема.

— Кто-то должен мыть посуду. Они сказали, что один человек только что ушёл, значит, свободных рук у них не будет. Это просто отнимет у меня время от готовки. Ничего страшного, — фыркаю я и закрываю глаза, хотя это неправда. Совсем нет. Принц и правда не виноват в том, что у него что-то хорошо получается, но меня всё равно пронзает горечь.

Может, Сормэн был прав. Возможно, моё сердце и правда такое же озлобленное, как его.

ГЛАВА 8

Тёплый пряный аромат легендарного маминого тыквенного пирога щекочет мне ноздри. Я откусываю кусочек и тихо стону. Он намного нежнее и кремовее того, что я готовила той ночью. Когда проглатываю кусочек, мама бережно вытирает пятнышко крема с моего подбородка розовой салфеткой.

— Оставь немного и мне, — зовёт отец, заходя в пекарню, его глаза весело поблёскивают.

— Элль. Просыпайся.

Я распахиваю глаза и вижу прямо над собой лицо Рубена.

Его губы изгибаются в довольной улыбке.

— Я тебе снился? — спрашивает он и указывает на мой подбородок. — Ты ещё и стонала.

— О боги, как долго ты тут стоишь? — резко сажусь и вытираю слюну с губы.

— Достаточно долго, чтобы выяснить, что эта складка между твоими бровями на самом деле не постоянная, — прикусывает он губу, сдерживая улыбку.

— Ну, по ночам я обычно спокойна, — огрызаюсь я, а он ухмыляется. — Ты часто наблюдаешь, как я сплю?

— Нет, — отвечает принц и переводит взгляд на шторы и солнечный свет, пробивающийся через щель между ними. — Но дальше откладывать твоё пробуждение я уже не мог. Солнце взошло два часа назад.