— Мне обязательно мыть всё?

— Нет, всего несколько штук, и можешь заканчивать, — отвечаю я и закатываю глаза, испугавшись, что он ещё примет мои слова всерьёз. — Да. Абсолютно всё. А когда начнётся утренний наплыв посетителей, посуды станет ещё больше, так что лучше поторопись.

Он проводит рукой по лбу, стирая пот, затем заходит внутрь и разливает дымящуюся воду по кадкам. Макает щётку в мыльную воду и принимается за посуду, какие-то тарелки оттирая с чрезмерным усердием, а чугунные кастрюли едва задевая.

— Их нужно тереть сильнее, — говорю, указывая на большую сковороду, и возвращаюсь на наполненную паром кухню.

Тхок берёт длинную деревянную лопату и, прихватив хлеб кухонным полотенцем, вытаскивает буханку из печи. Стучит костяшками пальцев по донышку, прислушивается к глухому звуку и с улыбкой кивает.

Я беру хорошо прокалённую чугунную сковороду и подвешиваю её на крюк над углями, чтобы она нагревалась, а сама собираю несколько пучков трав с балки и достаю масло и молоко из кладовой, полки которой заставлены кругами сыра. Прихватываю связку лука и чеснока, а когда возвращаюсь с полными руками, Тхок уже жарит бекон на сковороде, переворачивая шипящие полоски.

Я замечаю, что каша вот-вот убежит.

— Осторожно, — выдыхаю я и передвигаю крюк, переставляя котёл в менее горячую часть очага, одновременно проверяя свою сковороду.

— И ты тоже, — говорит Тхок, проходя у меня за спиной, чтобы достать ещё хлеба.

К тому времени, как наступает рассвет и солнечные лучи пробиваются сквозь окна с витражным переплётом, Бунка заглядывает на кухню с улыбкой.

— Я открываю зал.

— Мы здесь почти закончили, — отвечает Тхок, а она окидывает меня взглядом с головы до ног и кивает.

— Хорошо.

Как только она уходит, я разбиваю ещё несколько яиц в керамическую миску и взбиваю их до однородной жёлтой массы, затем кладу на сковороду щедрый кусок масла, который тут же начинает пениться. Выливаю яйца и наблюдаю, как они схватываются по краям, подталкивая лопаткой готовые части к центру и наклоняя сковороду, чтобы жидкая смесь растекалась по горячей поверхности.

— Хорошо, значит, ты не врала, в отличие от некоторых путешественников, которых я встречал, — говорит Тхок. — Вот так и нужно готовить омлет. Большинство просто превращают яйца в болтунью и считают, что сойдёт.

— Мама научила меня, — объясняю, посыпая одну половину омлета тёртым сыром и рубленой зеленью, а затем ловко складываю его быстрым движением сковороды. — Она считала: если уж за что-то берёшься, нужно делать это как следует.

— Умная женщина, — хвалит Тхок, снимая бекон с огня и перекладывая его на блюдо, чтобы стёк лишний жир. — Мы с тобой отлично поладим. А как там твой муж?

— Наверное, нормально, — отвечаю я, мельком глянув в сторону посудомоечной, но у меня слишком много дел, чтобы проверять. Хотя время от времени оттуда доносится грустное мелодичное напевание, и я изо всех сил стараюсь не рассмеяться.

— Скоро гости начнут спускаться, — говорит Тхок, вытирая руки о фартук. — Готова к наплыву?

Мы быстро находим удобный ритм и работаем бок о бок, пока за окнами постепенно светлеет, а колокольчик над дверью звякает, возвещая о первых посетителях.

Из куполообразных печей достают золотистые буханки, и их корочка приятно потрескивает, пока хлеб остывает на деревянных решётках. Каша тихо булькает, наполняя воздух тёплым ароматом густого мёда и фруктов. На подогретом блюде громоздится стопка омлетов, Бунка заходит на кухню, забирает тарелки и уносит их в зал.

Когда утренний наплыв посетителей спадает, а лицо у меня уже блестит от пота, я направляюсь в посудомоечную и несу Рубену свои сковороды, чтобы он их отмыл.

Наблюдаю за принцем из дверного проёма. Его дорогая одежда насквозь промокла, волосы растрёпаны. Щёку пересекает полоса грязи, а на носу красуются мыльные пузыри. Он совсем не похож на безупречного принца с фестиваля. Выглядит почти обычным.

— Ты возишься целую вечность, — говорю я, и он смотрит на меня, вздыхая.

— Стараюсь как могу.

— Ужасно ты стараешься, — встаю рядом и забираю у него тарелку, которую он едва не уродует. Мыльная пена капает на пол между нами. — Ты всё ещё делаешь неправильно, — смотрю на стопку сохнущей посуды и морщусь. — Смотри. Тарелки нужно тереть круговыми движениями, равномерно надавливая.

— Вот так? — спрашивает он и повторяет за мной.

— Уже лучше. Возможно, ты всё-таки способен учиться.

— Высокая похвала от той, из-за кого я вообще оказался в таком положении, — вода стекает с его рук на испорченные брюки. — Насколько мне известно, теперь это вся моя жизнь. До конца своих дней буду мыть посуду и бегать от стражников, которые считают меня преступником.

— Мы всё исправим, — тихо говорю я и помогаю ему с посудой. — Как-нибудь.

— Исправим? — он издаёт невесёлый смешок. — Ты даже не знаешь, какое заклинание он наложил. Может, оно вообще навсегда.

— Говори тише. И оно не навсегда, — шепчу я в ответ. — В магии всегда есть лазейка. Нужно только её найти.

— Теперь ты эксперт по магии?

— Нет, зато я эксперт в том, как не сдаваться. Так что хватит себя жалеть и мой чёртову посуду.

— Ты знаешь, что любишь командовать? — моргает он, глядя на меня.

— А ты избалованный. У всех свои недостатки.

К тому времени, как мы заканчиваем с посудой, уже наступает время обеда, но, к счастью, приходит Бунка и отпускает нас.

— Повара на обед уже пришли, — говорит она. — Идите поешьте и отдохните, чтобы вернуться к вечернему наплыву.

Пока мы немного отдыхаем, едим и разминаем ноги во внутреннем дворике, уже приходит время готовиться к ужину.

— Я не могу делать это каждый день. Как ты вообще так живёшь?

— У меня никогда особо не было выбора, — пожимаю плечами. — Пойдём.

— У тебя ведь хотя бы были выходные?

Я качаю головой.

— А когда ты развлекалась? — спрашивает он.

Во рту пересыхает. После смерти папы я и правда почти не развлекалась. Если я не работала, то убирала или спала. Как и говорила Мэйбл, я больше не умею веселиться.

— Никогда.

— То есть ты просто живёшь ради работы? Это же ужасно.

— Я работаю, чтобы выжить, — поправляю я, пока мы возвращаемся на кухню и навстречу плывёт аромат томящихся специй. На этот раз их сына-подростка Тхока сменяет громадный орк ростом почти два метра тридцать сантиметров, его бицепсы бугрятся под кремовой льняной рубашкой, а шорты перехвачены коричневым ремнём.

— Я Гронк. Вы, значит, новенькие, — ворчит он, складывая посуду в стопку. — Ты, — он указывает на Рубена, — мой сын и жена сказали, что посуду ты моешь отвратительно.

Сочувственно пожимаю плечами в сторону Рубена и тут же жалею об этом, когда его полный надежды взгляд встречается с моим. Ни за что мы не станем друзьями. Я специально хмурюсь, чтобы он это заметил, прежде чем он исчезает в посудомоечной.

— А ну вернись сюда, — гремит Гронк, и его голос разносится по кухне, пока Рубен пятится обратно, засунув руки в карманы коричневых брюк. — Посуду моет мой сын. Ты будешь резать овощи. Думаешь, с этим справишься?

— Да, сэр, — Рубен шутливо отдаёт честь, когда Гронк отворачивается. Я поджимаю губы, стараясь не рассмеяться.

— Слышал, ты хорошо готовишь, — говорит Гронк. Полагаю, он обращается ко мне, вытаскивая котлы с томящейся едой. — Давно пора было, чтобы среди постояльцев попался нормальный повар. Супы и рагу готовить умеешь?

— Только самые лучшие.

— Это я решу. Давай, приступай.

Встаю рядом с Рубеном, пока Тхок с полотенцем в руке проходит мимо дверей посудомоечной, понимающе улыбается и кивает. Я улыбаюсь в ответ, и он исчезает в глубине здания.

Рубен хватает луковицу и самый большой нож, какой только может найти, и разрубает её пополам.

— Как можно быть настолько ужасным во всём? — спрашиваю я, широко распахнув глаза, когда вижу, как он едва не отрезает себе большой палец.

— Как уже говорил, мне никогда не приходилось этим заниматься, — отвечает он почти неслышным шёпотом. — У меня всегда были люди, которые делали это за меня.