— Мы возьмём две, — без колебаний говорит Рубен, отсчитывая восемь бронзовых крон из маленького мешочка, который я дала ему ранее.

Продавщица вкладывает каждому из нас в руку по палочке с сахарной ватой, её слабое розовое свечение и тонкие сахарные нити мерцают в свете фонаря. Я нерешительно беру свою, чувствуя на себе взгляд Рубена, отрываю кусочек и кладу на язык.

Тёплый сливочный вкус тыквенного пирога, смешанный с мускатным орехом и чем-то, что я никак не могу распознать, расцветает у меня на языке. Он похож на пироги, которые пекла моя мама, но в нём есть что-то ещё. Что-то похожее на тот пирог, который мы с Рубеном делили той ночью.

На мгновение закрываю глаза и решаю, что это просто нелепость. Я неправильно помню, и на самом деле вкус точь-в-точь как у маминых пирогов.

Под этими вкусами скрывается что-то ещё: запах мускуса, кедра, ванили и мыла — все те запахи, с которыми я успела хорошо познакомиться за последние несколько недель, пока мы жили в такой тесноте.

Отрываю ещё один кусочек сахарной ваты, надеясь, что во второй раз вкус окажется другим, но вместо этого тыква и корица становятся ярче, а скрывающийся под ними запах усиливается, пока я больше не могу притворяться, что не узнаю его.

— Ну? — голос Рубена звучит нарочито непринуждённо, когда он спрашивает, но глаза внимательно изучают моё лицо. — Какая твоя на вкус?

Я лихорадочно ищу безопасный ответ, что-нибудь, что не выдаст неловкую правду, которую раскрыла сахарная вата.

— Тыква, — говорю я, и это не ложь, даже если не вся правда. — И корица, как в маминых пирогах.

— Для тебя звучит идеально, — бормочет он.

— А твоя? — спрашиваю, отчаянно желая отвлечь внимание от собственной сбивающей с толку реакции.

Рубен отрывает кусочек розовой сахарной ваты и кладёт в рот, а я наблюдаю, как выражение его лица сменяется от удивления к узнаванию. К его щекам приливает кровь, окрашивая их в розовый, и он быстро откусывает второй кусочек, затем третий.

— Пирог, — наконец говорит он, выдавливая единственное слово.

— Просто пирог? — допытываюсь я, потому что это кажется странно простым ответом для человека, которому доступны любые деликатесы, какие только может предложить королевство. — Какой пирог?

— Просто пирог, — твёрдо повторяет он, — и масло.

— Пирог и масло, — повторяю, нахмурившись.

— Ага. Вообще-то я не такой уж голодный. Хочешь остальное, Клякса? — спрашивает он, хотя мог бы и не утруждаться. Мой крошечный дракон уже перебирается с меня на Рубена и обкусывает края. Мне становится интересно, какой вкус у неё для него, и на секунду я клянусь, что снова чувствую запах жареных каштанов.

Я никак не могу перестать думать о реакции принца. Что он имел в виду под пирогом? Тыквенный пирог? Наш пирог? Или вообще любой пирог?

Нет. Глупо так думать. Он просто любит пироги. Да, именно так. Иначе и быть не может.

Мы уходим и спешим по тропинкам, следуя маленьким кривым табличкам, раскрашенным вручную, пока наконец не находим нужное место. В узком переулке, между лавкой зелий и цирюльней кентавра, притаилась небольшая лавка, над которой ярко-фиолетовыми буквами написано: «Дом Мистической Моны».

ГЛАВА 18

Когда мы открываем фиолетовую дверь, звенит колокольчик. Клякса спрыгивает на пол, из его ноздрей вырываются клубы дыма.

— Давай, — говорю я, похлопывая себя по плечу.

Он лишь качает головой.

— Думаю, он хочет подождать снаружи, — говорит Рубен, когда Клякса сворачивается клубком и устраивается вздремнуть на маленьком фиолетовом выступе.

— Ладно, мы скоро выйдем.

Внутри лавка оказывается на удивление просторной, её стены от пола до потолка заставлены полками, переполненными книгами в кожаных переплётах, хрустальными шарами, свечами, жеодами¹, банками и другими безделушками. Огромный дубовый стол с замысловатой резьбой по бокам занимает центр комнаты. Оранжевые фонари на стенах отбрасывают мерцающий свет, когда появляется женщина, которую мы видели раньше. Её тёмные глаза за очками скользят по мне, затем по Рубену.

— Вы вернулись.

Рубен стоит рядом, на шаг впереди меня, пока ведьма приближается, её костлявые пальцы с пожелтевшими ногтями сжимают отполированную рукоять трости. Растрёпанные каштановые волосы испещрены тёмно-серыми прядями, а объёмное чёрное платье скрывает бо̀льшую часть кожи, имеющей отчётливый зеленоватый оттенок из-за её полуогрского происхождения. Тонкие поджатые губы растягиваются в натянутой гримасе, обнажая зубы с коричневыми и жёлтыми пятнами, а глубокие морщины вокруг глаз и рта становятся ещё заметнее.

— Это магия, — заявляет она, заставляя меня задуматься, умеет ли она читать наши мысли или просто расшифровывает выражения наших лиц. — Она забирает столько же, сколько даёт. Мне сорок два, если поверите. В любом случае, — говорит она, теперь стоя всего в нескольких шагах от нас, её увеличенные линзами глаза впиваются в мои, — будет интересно. Сбежавшая пекарша и… — она замолкает, смотрит на Рубена, чьи плечи напрягаются, а рука инстинктивно дёргается к тому месту, где обычно висел бы меч, — проклятый принц.

— Как вы…

— Узнала, дорогуша? В любой магии остаётся след, а я вижу сквозь чары, связывающие вас обоих.

— Нам нужна помощь, — просто говорю я, потому что явно нет никакого смысла притворяться или что-то скрывать, раз она мгновенно нас раскусила. — Мы надеемся, что вы сможете её оказать или хотя бы направить нас к тому, кто сможет.

Ведьма криво улыбается, и мой желудок болезненно сжимается. Я до сих пор не уверена, могу ли ей доверять, но, если сейчас она видит сквозь магию, значит, видела и раньше, у прилавка, и никого не предупредила. И всё же, судя по тому, как стоит Рубен, я предполагаю, что он не так стремится сообщать ведьме ещё какую-либо информацию, как я.

— Я ей доверяю, — мягко сжимаю его запястье, и он оглядывается на меня через плечо.

— Мне без разницы, доверяете вы или нет, — заявляет она. — Пока платите.

Рубен первым вступает в разговор:

— Если у вас столько заклинаний, зачем вам деньги? Разве вы не можете просто наколдовать себе монет?

Вот оно. Высокомерие, по которому я ничуть не скучала. Но на этот раз к нему добавляется ещё и невежество.

Её большие ноздри раздуваются, костяшки пальцев белеют на трости.

— Ты, — выплёвывает она, — ничего не знаешь о собственной истории. Те монеты в твоём мешочке давным-давно велел зачаровать один из твоих предков, древний король-воин. Его жена была могущественной чародейкой, и её магия действует по сей день. Практически, мать её, нерушимая, я бы сказала. Кроны в Сентерре невозможно ни скопировать, ни подделать.

— А, да, я когда-то что-то такое слышал. Наверное, забыл, — потирает он затылок, его плечи опускаются.

Она наклоняется вперёд, тянется вверх и щёлкает его по лбу. Принц отшатывается, а я изо всех сил пытаюсь сдержать смешок, маскируя его кашлем.

— Тогда впредь тебе лучше быть повнимательнее, ваше высочество. Так вот, я не могу разрушить наложенные на вас чары. Магия Сормэна, вижу. На ней его след. Мощная штука, но я могу вам помочь, за подходящую цену, разумеется.

— Какую цену? — спрашивает Рубен, его голос остаётся ровным, несмотря на явное напряжение в плечах.

— Это целиком зависит от того, какая именно помощь вам нужна, — отвечает ведьма, опираясь на прилавок. — Чтобы дать вам рекомендацию к чародейке, которая сможет вам помочь, — всего одна серебряная крона. Чтобы выяснить, насколько глубоко чары проникли в вас обоих, ну, это ещё одна серебряная. А если хотите заклинание, которое скроет ваши личности в дороге, вот это обойдётся вам в одну золотую.

— Это много, верно? — спрашивает Рубен, глядя на меня, и я киваю. Да, много, почти половина того, что мы заработали.