— Какую сделку?

— Они отдадут ей право собственности на пекарню, а она будет молчать обо всём случившемся, хотя существовало завещание, в котором говорилось, что в мой двадцать первый день рождения пекарня должна перейти ко мне. Мама и папа всегда хотели, чтобы она досталась мне, — я останавливаюсь, чтобы глубоко вдохнуть, и сдерживаю слёзы, сильнее сжимая пальцами грубую ткань одеяла у губ. — Тогда мне было девятнадцать, и Марго сказала, что я слишком молода, чтобы оспаривать решение, а даже если бы и могла, это было бы для меня слишком тяжёлой ношей. К тому времени, как я поняла, что произошло, было уже слишком поздно, — встречаюсь с ним взглядом. — Я видела твою печать на документе. Там была твоя подпись, та самая, похожая на корону. Мне сказали, что окончательное решение было за тобой.

Его лицо бледнеет.

— Я не… Я никогда… Мне просто приносили бумаги на подпись. Десятки. Советники моего отца сказали, что это обычная формальность. Компенсации семьям, пострадавшим из-за нападения. И я просто… подписал их. Даже не читал.

— Ну конечно, не читал, — фыркаю я, и горечь оставляет мерзкий привкус во рту.

— Это несправедливо.

— Разве? — резко спрашиваю я. — У тебя была одна задача: прочитать бумаги, прежде чем своей подписью распоряжаться чьей-то жизнью, но тебе даже не захотелось потрудиться.

Его голос повышается в ответ на мой:

— Я только что пережил покушение. Отец давил на меня, требуя повзрослеть и взять на себя больше ответственности. Я пытался поступить правильно.

Сквозь непролитые слёзы его лицо расплывается перед глазами, и я говорю:

— Правильно было бы по-настоящему заботиться о людях, которым ты должен был служить.

— Я заботился! И сейчас забочусь! Я не какое-то чудовище, — он проводит руками по волосам и качает головой. — Я не такой, как мой дядя.

Я молчу. Сердце болит за него, но полностью проникнуться сочувствием я не могу. Тяжело сглотнув, спрашиваю:

— Тогда кто ты?

— Не знаю, — его лицо искажается. — Я не знаю, кто я без короны. Всю жизнь я был принцем Рубеном и делал то, чего от меня ожидали. Говорил то, что должен был говорить, а теперь всё это исчезло, и я не знаю, как быть кем-то другим.

Уязвимость в его голосе обезоруживает меня. Я хочу продолжать злиться и держаться за свою ненависть, но, глядя на него сейчас, с покрасневшими глазами, пока он сам пытается сдержать слёзы, уже не могу.

— Ты человек, — наконец говорю я и вытираю щёки одеялом. — Такой же, как все остальные.

— Я не знаю, как быть просто человеком.

— Ну, придётся научиться, потому что, пока мы не выясним, как разрушить это заклинание, ты именно он и есть.

Он смеётся.

— А ты застряла со мной. Девушка, которая ненавидит меня за то, что я отдал её пекарню и из-за меня погиб её отец.

— Я тебя не ненавижу, — эти слова удивляют меня не меньше, чем, судя по всему, его. — Я ненавижу то, что ты сделал с моей пекарней, а папу убил Сормэн. Не ты. Это я из злости заключила сделку с дьяволом.

— Это не твоя вина, — уверяет он, от чего мне становится только хуже. — Ты думала, что я полез в опасность из высокомерия и именно из-за меня погиб твой отец.

— Ну, глупо было с моей стороны даже не допустить, что причина могла быть другой. Я не должна была пытаться разрушить твою жизнь.

— Если честно, мне казалось, тебе это понравилось.

— О, ещё как, — признаюсь я, и он смеётся сквозь слёзы. По крайней мере, у него хватает чувства юмора. Или мы оба уже бредим от усталости. — Сначала, когда я дала тебе тот пирог, — объясняю я, — я могла думать только о том, как вернуть свою пекарню. Сормэн пообещал мне всё это вдобавок к мести тебе, и я не смогла отказаться, хотя знала, что поступаю неправильно. Я просто до смерти устала от того, что Марго мной командует и платит гроши, а мои сводные сёстры постоянно ведут себя ужасно, особенно Мэйбл. Я устала работать по двенадцать часов в пекарне, в которой выросла, ради выгоды мачехи. Но после того, как я дала тебе пирог, прежде чем Сормэн раскрыл себя, я…

— Да?

— Я поняла, что месть ощущается совсем не так, как я представляла.

— А как она ощущается?

— Пусто, — снова встречаюсь с ним взглядом. — И страшно, потому что, если мы это не исправим, если не сможем разрушить заклинание… я разрушила твою жизнь впустую.

— Мы всё исправим, — говорит он, повторяя мои прежние слова. — Как-нибудь.

— На кухне ты звучал не так уверенно.

— Я хорошо умею врать. Это прилагается к титулу принца.

— Ты больше не принц, помнишь? — несмотря ни на что, я смеюсь сквозь слёзы.

— Точно. Я просто Рубен. Человек, который отвратительно моет посуду и режет овощи, зато великолепно играет на пианино и жарит бекон, — он замолкает. — А кто ты, Элль? Помимо пекаря, который готовит потрясающий тыквенный пирог и принимает ужасные жизненные решения?

— Я… — мне приходится задуматься. Я так долго злилась, что забыла, что во мне может быть что-то ещё. — Человек, который пытается понять, как исправить свои ужасные жизненные решения.

— Значит, в этом мы похожи.

Мы снова замолкаем, но на этот раз тишина ощущается иначе. Спокойнее.

— Нам нужно поспать, — шепчу я. — Если на рассвете мы будем подавать завтрак, нам понадобятся силы.

— Элль?

— Да?

— Мне правда очень жаль.

Я бормочу что-то в одеяло и крепко зажмуриваюсь.

— Спокойной ночи, Рубен.

— Спокойной ночи, Элль.

Я снова ложусь, закрываю глаза, но перед внутренним взором ярко проносятся извинения Рубена, хаос фестиваля, когда он напал на Сормэна, и леденящие кровь истории о предательстве Сормэном собственной семьи. Погоня, вкус пирога и сокрушительное осознание того, как безвозвратно я разрушила наши жизни. И под всем этим крепнет уверенность, что моя жизнь только что стала бесконечно сложнее, потому что где-то между злостью и изнеможением я перестала видеть в Рубене лишь принца, который разрушил мою жизнь. Я начала видеть в нём человека.

С другого края кровати я слышу, как его дыхание становится ровным, и думаю, сможем ли мы когда-нибудь вернуться к прежней жизни? Говорят ли Рэя и Агор обо мне до сих пор? Уволила ли Марго их после того, как Сормэн солгал ей и заявил, будто я воровала деньги из выручки?

На следующей неделе мы должны попасть на эту ярмарку и найти кого-нибудь, кто сможет помочь, потому что, хотя какая-то крошечная часть меня на мгновение задумалась, каково было бы навсегда остаться в этом постоялом дворе, рано или поздно стражники расширят поиски или Сормэн укрепит свою власть и придёт избавляться от тех, кто ещё может ему помешать, а Рубен среди них самый опасный.

ГЛАВА 11

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Мы просыпаемся с первыми лучами солнца, справляемся с утренним наплывом посетителей за завтраком, обедаем вместе с Тхоком, печём до самых сумерек, а после окончания смен наконец вызываем Гронка и Бунку на партию в дартс.

Рубен осваивает искусство варить кашу на медленном огне и даже готовит порцию яичницы-болтуньи, которая на вкус совсем не ужасна. Каждый день после обеда он играет на пианино до самого вечера, и музыка привлекает путешественников с дороги, заполняя обеденный зал гостями, которые неизменно заказывают ещё по напитку, чтобы послушать, как он время от времени поёт, и это незаметно становится моей любимой частью дня. К утру накануне ярмарки у нас уже складывается привычный распорядок, с которым я пока не готова расставаться.

— Дела идут в гору, — с ухмылкой говорит Бунка, прерывая уборку стойки, когда на рассвете мы проходим через пустой обеденный зал. — Вот бы всё так и осталось после ярмарки. Хотя, может, благодаря твоей игре и вкусной выпечке так и будет.

— Вы слишком добры, — бормочу, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Она изысканная, — говорит Рубен, следуя за мной на кухню.