— Ну, нам нужно продавать то, что люди хотят покупать.

— Обычно неплохое начало.

Умник.

— Думаю сделать лавандовое песочное печенье, выпечку со сладкой медовой глазурью, профитроли с облачным кремом и тарты с ежевикой и заварным кремом с бузиной. Ещё можно испечь несколько тортов с цветочным украшением и сделать грибочки из безе со свежей клубникой.

— Нужно куда-нибудь добавить шоколад. Люди любят шоколад.

— Шоколад дорогой, — говорю я, глядя на небольшой запас в кладовой, но Бунка и Гронк ведь сказали использовать всё.

— Зато он хорошо продаётся, — настаивает принц. — Поверь мне. Десерты с шоколадом всегда разбирают первыми.

— Можно сочетать шоколад с апельсином, — рассуждаю вслух, прикидывая, как растянуть небольшой запас. — Горечь цитруса хорошо сочетается с насыщенным вкусом шоколада.

— Видишь? Я могу быть полезным, — говорит он, выглядя слишком довольным собой.

— Только не зазнавайся.

Широко раскрыв глаза, он обводит взглядом миски, а затем с долгим вздохом надувает щёки.

— К концу ночи тебя от всего этого уже тошнить будет.

— От выпечки? — спрашиваю я, а когда он кивает, качаю головой. — Никогда. Я могу устать месить тесто, устать стоять на ногах, но от выпечки? Никогда. Это моя первая любовь.

— О, — он замолкает, смотрит куда-то через моё плечо и спрашивает: — А вторая?

Я не ожидала такого вопроса. Бросаю взгляд на Тхока, который убирается возле печей и улыбается.

— Разумеется, мой муж, — выдавливаю сквозь зубы, и Рубен застывает, переводя взгляд с Тхока на меня.

— Ещё бы, — говорит Рубен, и от его самодовольной ухмылки мне хочется его ударить. — Дорогая.

Я напоминаю себе, что, если ударю его, наша легенда рассыплется. Разминая пальцы, тянусь к пучкам бузины, нежные плоские соцветия которой уже готовы к использованию. Все они идеального кремового оттенка, а края лепестков всё ещё безупречны.

— С ними нужно обращаться осторожно. Они нежные, поэтому держи аккуратно, иначе потемнеют.

Рубен наклоняется ближе, чтобы получше рассмотреть цветы бузины, его плечо касается моего, и я снова чувствую его запах: нектар, лаванда и пыльца, смешанные с его собственным ароматом. Что бы ни происходило, пахнет он всегда хорошо.

— Понял, — говорит он. — А какие они на вкус?

— Сладкие, немного похожи на груши, если с чем-то сравнивать, — отвожу его пальцы от соцветий и осторожно выбираю несколько цветов Нитинвэйла из пучка рядом с лавандой, затем раскладываю их на ткани. Пятиконечные цветы, каждый размером с бронзовую крону, мерцают кончиками, будто окунутыми в серебро. Глубокий синий оттенок становится светлее и ярче ближе к сердцевине с нектаром. — Нитинвэйл, — говорю я, любуясь их красотой. Даже без лунного света, когда их сияние достигает полной силы, они всё равно сохраняют собственное мерцание.

— Я с ними знаком, — говорит Рубен, беря один цветок пальцами. — У нас они были… — он замолкает, но я понимаю, к чему он ведёт. Они были во дворце.

— Именно они придают кислинку, — говорю я, хотя это слишком простое объяснение их яркого, терпкого и насыщенного вкуса. Даже небольшое количество, добавленное в тесто, подчёркивает все остальные вкусы и придаёт коржам выразительный лазурный оттенок.

Когда я поднимаю цветок между нами, его серебристо-голубое сияние ложится на наши лица.

— Я займусь тестом и смесями для выпечки, — говорю я принцу. — Ты отдели бутоны лаванды и смешай их с сахаром примерно поровну. Потом сможем всё просеять. Листья Нитинвэйла съедобны, так что, когда закончишь, срежь стебли, промой и мелко нарежь их, а потом добавь немного воды.

— Да, шеф.

Я подхожу к очагу, где над углями греется котёл с водой, оборачиваю руки плотной тканью, снимаю его с крюка и несу обратно к столу. От поверхности поднимается пар, завиваясь в воздухе. Беру горсть бузины из оставшегося пучка, заливаю водой и оставляю настаиваться, чтобы потом добавить настой в молоко для первого торта.

Мы не останавливаемся весь день. Мука оседает на всём вокруг, рассыпанный сахар хрустит под ногами, а столешница завалена растопленным маслом, стручками ванили и корицей. В медном котелке плавится шоколад, его насыщенный аромат смешивается с запахом засахарённых фруктов. В печах поднимаются коржи, пока я осторожно прогреваю заварной крем с бузиной, а Рубен наполняет тарты.

Мои руки двигаются привычно и уверенно, а Рубен наблюдает, постепенно понимая, как обычные ингредиенты превращаются во что-то волшебное.

Когда приближается время ужина, он пытается смешать холодное масло с сахаром, и я спешу к нему.

— Главное здесь — температура, — наши руки соприкасаются, пока мы стоим у длинной гладкой деревянной столешницы, а вечернее солнце льёт в окна кухни бледно-золотой свет. — Слишком холодное масло не взобьётся с сахаром как следует, а если оно будет слишком тёплым, то смесь расслоится. Оно должно быть достаточно мягким, чтобы после нажатия пальцем оставалась вмятина.

Рубен вдавливает большой палец в светлый брусок масла, который я заранее оставила на столе.

— Вот так?

— Именно. Теперь медленно добавляй сахар. Нам нужно насытить смесь воздухом.

Он отмеряет сахар, его руки слегка дрожат, словно ему впервые в жизни приходится что-то измерять, и высыпает его в керамическую миску. Я протягиваю ему деревянную ложку, и он начинает перемешивать.

— Медленнее, — говорю я, и он поправляет хватку на ручке, сбавляя темп, пока смесь не становится светлой и пышной. — Теперь яйца, — добавляю я, — по одному. Убедись, что каждое полностью вмешалось, прежде чем добавлять следующее. Иначе всё свернётся. И следи, чтобы не попала скорлупа.

Я наблюдаю, как принц разбивает первое яйцо в миску, проверяет, не попали ли туда кусочки скорлупы, и вмешивает его в смесь.

— Это успокаивает, — говорит он, добавляя яйца одно за другим и наблюдая, как меняется смесь. — Теперь я понимаю, почему ты это любишь.

— Думаю, выпечка похожа на музыку, — говорю, хватаясь за обжигающе горячие формы для тортов из печи. Волна жара ударяет в щёки, влажные пряди волос прилипают ко лбу. — Берёшь исходные материалы: яйца, муку или пианино, гитару, вкладываешь время, усилия и мастерство и создаёшь из них что-то, что приносит радость другим.

— Глубоко, — говорит он, и я улыбаюсь.

Остаток дня мы почти не разговариваем, работая всю утреннюю и обеденную смены и управляя кухней бок о бок с Тхоком и Гронком. Мне легко раствориться в этом мире. Он напоминает мне о детстве, когда мама целыми днями пекла, а в конце нам доставались на пробу все оставшиеся сладости. Больше всего мне нравилось брать ингредиенты и превращать их во что-то вкусное, что потом попробуют люди. Я любила видеть выражения лиц посетителей, когда они впервые откусывали тарт или стонали от удовольствия, попробовав свежую буханку хлеба.

Мы готовим одну за другой партии теста и смесей для выпечки. Коржи остывают, пока мы украшаем пирожные. Тарты пекутся, пока мы темперируем карамель и шоколад. Я откусываю кусочек лавандового песочного печенья, которое рассыпается на языке, а затем решаю переделать всю партию. Больше всего мне нравятся шоколадно-апельсиновые тарты, и я украшаю их завитками засахарённой апельсиновой цедры.

Рубен оказывается на удивление способным учеником. Его руки учатся чувствовать упругость правильно вымешанного теста, понимать, как должно выглядеть тесто для выпечки перед тем, как отправиться охлаждаться, и определять готовность по цвету.

— У тебя к этому талант, — выдыхаю я, любуясь аккуратным завитком сладкого крема, который он отсаживает в хрупкие оболочки пирожных.

— Я хорошо следую указаниям и умею быть внимательным. А ты отличный учитель. Объясняешь кратко и на удивление терпеливо.

— Просто повторяю за мамой и учу так же, как она учила меня. У неё это было врождённое, знаешь ли.

— Думаю, она бы тобой гордилась. Тем, какой ты стала.

От этих слов я замираю, грудь внезапно сжимает.