Рядом со мной Рубен замирает, а у меня пересыхает во рту. Я с трудом сглатываю, чувствуя ком в горле, и говорю:

— Теперь мы друзья.

Слишком простое слово для того сложного, что между нами происходит.

— Друзья, — это слово срывается с её губ вместе со смешком, но она не объясняет почему. Я хочу спросить, но Рубен опережает меня:

— Значит, Элль предначертана мне?

Почему он так зациклился на этом? Моё сердце бешено колотится, когда я смотрю на принца, его пальцы крепко вцепились в край диванной подушки. Он хочет, чтобы это оказалось правдой? Или ему ненавистна сама мысль о том, что кто-то вроде меня связан с кем-то вроде него?

— Вы предначертаны друг другу. Сормэн этого не знал, но, столкнув вас обоих вместе, он лишь ускорил то, что и так должно было произойти.

— Предначертаны друг другу в каком смысле? — спрашивает он, и я пристально смотрю на неё, отчаянно желая услышать ответ не меньше него.

Я никогда особенно не задумывалась о судьбе. Моя мать — да. Она верила, что всё происходит не просто так. После её смерти мне было трудно это понять, а когда умер отец, я вообще перестала во что-либо верить. Но мысль о том, что мы с Рубеном связаны… что ж, я не могу не хотеть верить, что это правда.

— Именно во всём том смысле, в каком всё уже произошло, — говорит Эвелин, намеренно отвечая расплывчато. — Детали не важны. Всё, что вам нужно знать, — вы нужны друг другу, и Сормэн только поспособствовал этому. Он считает себя выше мира духов, использует его ради собственных желаний и не понимает, что сам всего лишь пешка в чём-то гораздо большем.

Я наклоняюсь вперёд, и на языке вертится сотня вопросов, но первый связан с тем, правда ли вообще хоть что-то из сказанного ею, особенно когда речь идёт о чём-то вроде мира духов, который мы не можем ни увидеть, ни коснуться.

— Вы говорите о мире духов так, будто в нём есть магия.

— А откуда, по-твоему, мы её берём? Смерть — это энергия, а магия — это проявление, обретшее материальную форму. Бо̀льшая часть того, чем мы пользуемся, приходит с той стороны, но моя магия фей исходит из чего-то гораздо более древнего, чем любой из нас способен представить. Хватит вопросов, — говорит она, хотя мне хочется спросить ещё.

Она наклоняется вперёд.

— Позвольте мне почувствовать магию Сормэна, чтобы понять, насколько глубоко она проникла. Вы не против? — спрашивает колдунья Рубена и касается его лица только после того, как он коротко кивает.

Она проводит пальцами по его щекам, затем опускает их к груди, и в моей груди вспыхивает странный приступ ревности, хотя у меня нет никакого права ревновать.

— Хм, — произносит она, наконец убирая от него руки, слава богам, потому что мои щёки уже пылают. — Он со злобой связал ваши судьбы вместе, но у этого есть свои уязвимости.

— Ведьма сказала примерно то же самое, — медленно отвечает Рубен. — Что-то о том, что любовь способна разрушить это.

— С небольшой помощью, но да, она права. Видите ли, это заклятие можно разрушить только актом любви, совершённым по собственной воле по отношению к тому, кто его наложил.

Я едва не давлюсь чаем. Она, должно быть, шутит.

— То есть ответ — убить его добротой?

— Магия, связывающая вас троих, построена на злобе, и любовь может её уничтожить.

— Ну, — вздыхает Рубен с усмешкой. — Обещаю вам, даже если дать мне тысячу лет, я не смогу заставить себя почувствовать к этому паразиту хотя бы каплю любви.

Эвелин допивает чай и ставит чашку обратно на стол, наблюдая, как Клякса утаскивает второе печенье, оставляя за собой дорожку крошек.

— Всегда есть лазейка, — уверяет она с ухмылкой. — Вы трое связаны этим заклятием, поэтому можно использовать любую любовь, существующую между кем-то из вас, будь то ты и он, или Элль и он, или ты и Элль… — добавляет она, и в её голубых глазах появляется понимающий блеск. — Её можно использовать, и закрепить всё нужно простым действием.

— Подождите, — понимание начинает доходить до меня с ужасающей ясностью. — Вы хотите сказать…

— Поцелуй, — подтверждает она. — Заклятие, снимающее проклятие, требует, чтобы один из вас поцеловал Сормэна. Вы должны соблазнить его и заставить поцеловать вас.

— На меня не смотрите. Вот здесь я провожу черту, — Рубен поднимает руки в знак капитуляции.

Я закатываю глаза.

— Никто на тебя и не смотрит. Очевидно, поцеловать его придётся мне.

Эвелин вмешивается:

— Пока в твоём сердце есть любовь между двумя из вас, проклятие, связывающее вас, разрушится.

Рубен приподнимает бровь.

— Тогда это не сработает. Элль ненавидит Сормэна и… она не интересуется мной в этом смысле.

— Правда? — спрашивает Эвелин, вскинув брови так, что мне хочется выбежать отсюда. — Ты уверена, Элль, что не испытываешь к принцу хотя бы крупицы привязанности, которую можно было бы использовать?

Она выражается деликатно. Она говорила «любовь», а не «привязанность». Но я хватаюсь и за это.

— Возможно, самую крошечную, — бормочу я, и брови Рубена ползут вверх по лбу, а губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но молчит. — Кроме того, — говорю я, отчаянно пытаясь сменить тему. — Как мне заставить его поцеловать меня? Он видит сквозь иллюзии так же, как и вы.

— Есть? — спрашивает Рубен, игнорируя всё остальное.

— Хм?

— Привязанность, — повторяет он. — Ты сказала, что есть самая крошечная.

— Крупица, — признаюсь я, и голова у меня уже практически горит. — Это неважно.

— Ты заставила меня поверить, что вообще меня не хочешь.

О боги. Почему он делает это именно сейчас?

— Это всего лишь крупица привязанности, правда. Достаточная, чтобы использовать её против Сормэна. В любом случае, как я уже сказала, я не понимаю, как мне вообще заставить его поцеловать меня.

— Элль права, — заключает Рубен, прежде чем я успеваю задать ещё один вопрос, к счастью, оставляя тему привязанности. — Сормэн раскусит наш план и без колебаний убьёт её.

— Если он убьёт её, заклятие немедленно разрушится, — говорит Эвелин. — Она — якорь, поэтому он всё-таки будет колебаться, прежде чем сделать это. Хотя это неважно, он не узнает, кто она. Возможно, он могущественный, но из-за своей самонадеянности так и не научился распознавать мой магический след, в отличие от меня, которая изучила его. Я дам тебе зелье, благодаря которому, глядя на тебя, он будет видеть лишь самую прекрасную женщину. Зелье заставляет того, кто смотрит на выпившего его, видеть самую прекрасную версию этого человека. Каждый, кто посмотрит на тебя, увидит то, что хочет видеть, включая Сормэна. Проклятие требует намерения при поцелуе, но там ничего не сказано о вмешательстве магии, способной помочь ему случиться.

— И он не увидит сквозь него? — спрашивает Рубен, и колдунья качает головой.

— Ни единого шанса.

Эвелин встаёт и направляется к шкафу, украшенному изображениями фаз луны, двигаясь так, словно плывёт по воздуху. Она достаёт из кармана крошечный бронзовый ключ и открывает шкаф, за дверцами которого обнаруживаются полки с маленькими флаконами, жидкость в каждом светится своим цветом. Её пальцы зависают над несколькими вариантами, затем она выбирает флакон с тем, что я могу описать только как жидкое золото.

— Это зелье, — говорит она, поднимая золотистый флакон так, чтобы в нём отразился свет огня, — влияет на восприятие смотрящего. Я хранила его очень долго. Здесь достаточно для вас обоих, так что вы оба сможете приблизиться к Сормэну, не будучи узнанными.

Я вытаскиваю пробку и подношу флакон к носу.

— Пахнет тыквенным пирогом.

— Оно влияет и на другие чувства. Каждый будет ощущать свой запах, — в уголках её глаз появляются морщинки.

Сжимаю флакон в ладони и поднимаю взгляд, встречаясь с прищуренными глазами Рубена.

— Идеально, — говорю я. — Теперь нам нужно только приглашение.

— На бал? — спрашивает Эвелин. — Разумеется. Идеальное место для этого. Что касается приглашения, у меня нет такого, которое можно было бы скопировать. Вам придётся самим найти способ попасть внутрь. А теперь остаётся вопрос оплаты.