— Голову проветрить! Может, пока пройдусь, придумаю, как нам быть дальше и как выкручиваться из этого цирка.

Дверь с грохотом захлопывается. Мы со Стасом остаемся в тишине, которую нарушает только надрывное гудение старого холодильника в углу.

Стас еще пару секунд смотрит на пустой дверной проем, тяжело вздыхает, словно на его плечах лежит груз всех нераскрытых преступлений века, и медленно переводит на меня уставший, потухший взгляд.

— Знаешь что, Уля? — устало цедит он, потирая пальцами переносицу. — Кровать твоя. Забирай целиком. У меня сегодня просто нет ни капли настроения спорить с тобой или делить этот продавленный матрас.

Я даже слегка теряюсь от такой неслыханной щедрости.

— Серьезно? — моргаю я, подозрительно косясь на него. — Никаких боев без правил за право лежать на подушке?

— Никаких, — махнув рукой, бурчит Стас. Вид у него такой побитый, будто это он лично спустил все семейные сбережения на пластмассовые сувениры под видом Фаберже. — Подавись этой кроватью.

Он разворачивается, сунув руки в карманы джинсов, и с максимально кислым выражением лица направляется к крошечной дверке ванной комнаты. Перед тем как зайти внутрь, он оборачивается и бросает через плечо:

— И если Димыч вернется с веревкой и мылом — не пускай его, я планирую утопиться в душе первым!

Я остаюсь стоять посреди этого убогого гостиничного номера в полном одиночестве. И вот я — почти нормальная, в общем-то, девушка — стою в занюханном отеле, с украденной золотой ручкой шейха в кармане, окруженная братьями-мошенниками, которые скупают музейный антиквариат за фальшивые фантики.

Я не выдерживаю и тихо хихикаю. Потом подхожу к той самой заветной кровати и демонстративно, с чувством полного триумфа, падаю на нее спиной, раскинув руки.

Потом переворачиваюсь на живот, подпираю подбородок руками и решаю немного поиздеваться над оставшимся в изоляции Стасиком.

— Эй, Стас! — кричу я громко, глядя на хлипкую дверь ванной. — Ты там утопиться решил?

Из-за двери доносится глухой, полный экзистенциальной боли стон:

— Отстань, Уля! Дай человеку побыть в тишине и осознать всю глубину нашего финансового краха!

— Смотри только не перепутай шампунь с гелем для унитаза! — ехидно бросаю я в ответ.

— Иди к черту! — доносится оттуда обиженное бульканье.

Ульяна. Я лежу на продавленной кровати, на коленях — ноутбук. В голове пульсирует единственная мысль:

«Надо срочно придумать, как и где сдымять эту золотую ручку шейха. Может, через Авито её загнать? Создать объявление: «Продам элитный письменный прибор, слегка б/у, пахнет нефтью и роскошью, обмен на почку не предлагать!».

Я хмыкаю своим мыслям, открываю браузер, чтобы глянуть, за сколько вообще толкают краденый премиум, но тут мой взгляд цепляется за свежие новости в ленте. Я вчитываюсь в заголовок и замираю. Пальцы зависают над клавиатурой. Крупными буквами там написано, что ровно через неделю в Париже, в Лувре, состоится масштабная выставка, где будут выставлены те самые… самые настоящие имперские яйца Фаберже!

На лице у меня расползается широкая, коварная улыбка. Я поднимаю глаза и смотрю на портфель в углу комнаты, где лежат наши фальшивые суррогаты. Улыбка становится еще шире, до ушей. Ооо, в моей голове мгновенно рождается гениальный, безумный план.

— Так я же гений! — победно шепчу я сама себе. — Просто преступный гений в грязном номере отеля.

В этот момент дверь в ванную со скрипом открывается. Я поднимаю глаза и едва не роняю ноут — из ванной выходит Стас. В одном полотенце, которое держится на честном слове прямо на его бедрах. Вода стекает по его рельефному прессу, капля падает куда-то в сторону… Я замираю, уставившись на этот «вид», но тут же пытаюсь и возвращаю себе дар речи.

— Слушай, — рявкаю я, стараясь не смотреть ниже подбородка. — может, хватит уже трясти своими мудями перед девушкой? Здесь отель, а не баня у тебя на даче!

Стас даже не морщится, только лениво ухмыляется, вытирая голову вторым полотенцем.

— Ой, можно подумать, ты стесняешься, Уля. Глаза вон какие лупатые сделала, аж из орбит вылезли.

Я фыркаю, гневно сгребаю ноутбук и решительно направляюсь к выходу, намереваясь сбежать из этого «эдема». Проходя мимо него, бросаю ядовито:

— Ни стыда, ни совести у тебя, Стасик. Кошмар какой-то.

Стас невозмутимо открывает сумку, даже не взглянув на меня:

— Брось, мы с тобой и так друг друга голыми видели, так что совесть — это точно не про нас.

Я уже открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, как вдруг мой взгляд цепляется за темное пятно за диваном. Что-то серое и мерзкое шевельнулось.

— КРЫСА! — визжу я так, что, наверное, слышно на улице.

Ноутбук летит из рук на пол, я подпрыгиваю и, не соображая, что делаю, бросаюсь к Стасу, вцепляясь в него мертвой хваткой.

— Ты чего орёшь, дура?! Сама ты крыса!

— Да Стас, тут реально крыса бегает! — панически воплю. — Огромная! Убей её, она сейчас меня сожрет! — орать получается только в его грудь.

Стас пытается меня отлепить, отбивается руками и недовольно ворчит:

— Да хорош орать, Уля! Я на твои фокусы больше не ведусь, прекращай этот цирк…

— Я не вру! — реву я, вжимаясь в него еще сильнее и едва не сбивая беднягу с ног. — Она там, за диваном сидит! Спаси меня, Стасик, мне страшно!

Стас по инерции обнимает меня за талию, закатывая глаза к потолку, как вдруг дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену, и в номер влетает Дима с квадратными глазами:

— Вы чего тут орёте как резаные?! — возмущается он с порога. — Вас на первом этаже слышно!

— Дима, спаси! — всхлипываю я, продолжая висеть на Стасе и дрожащим пальцем указывая на диван. — Тут крыса бегает! Мальчики, убейте её, пожалуйста!

Дима мгновенно меняется в лице, когда видит, как я вцепилась в полуголого Стаса и он меня успокаивает. Но через минуту видит, что у меня истерика. И Димыч озирается по сторонам, видит на тумбочке настольную лампу, срывает её с проводом, подкрадывается к дивану и начинает со всей дури лупить лампой по полу, яростно приговаривая:

— Ах ты ж зараза! Получи, скотина этакая! Получай, падла серая!

Лампа жалобно дребезжит, пластик трещит от ударов. Дима делает контрольный шмяк, победоносно наклоняется и… вытаскивает оттуда за хвост малюсенькую, абсолютно дохлую мышку размером с грецкий орех.

Стас смотрит на это эпичное зрелище, начинает ржать в голос и издевательски тянет: