Я сдвигаю помады ближе и начинаю заново, надеясь, что судьба меня услышит:

— Вышел ёжик из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить — всё равно тебя любить.

Палец медленно опускается на розовую помаду. Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Опять не та считалка! — психую я и отдёргиваю руку, как будто помада может укусить. — Дима?! Серьёзно? И вообще, что за жестокие стишки? Ёжик с ножиком и пьяный матрос — это не любовь, это набор уголовных статей.

Сгребаю обе помады в косметичку и смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепались, глаза горят, щёки раскраснелись. Я вздыхаю с лицом женщины, которая слишком много на себя взяла:

— Родила меня мама красивой — теперь мучаюсь. Дима, Стасик. Стасик, Дима. А я, может, вообще не хочу выбирать! Может, я хочу, чтобы меня выбрали! Чтобы пришли и сказали: «Уля, мы всё решили, ты наша, спорить нельзя». Но нет, эти двое только смотрят и ждут, пока я свалюсь кому-то одному в руки.

Я открываю кран с холодной водой, умываюсь — и вода немного возвращает меня в реальность. Я вытираю лицо полотенцем, смотрю в глаза себе и говорю уже гораздо более спокойным голосом:

— Хорошо, сделаем вот что: сначала яйца. Потом естественно, деньги. Потому что я не работаю бесплатным приложением к их сомнительному бизнесу. А потом уже я сделаю вывод, кто из них достоин быть моим ухажёром. Может, меня вообще местный шейх замуж возьмёт — и тогда оба останутся с носом. Как говорится: поспешишь — людей насмешишь. Поэтому пусть всё идёт как идёт. Я не обязана ничего решать прямо здесь и сейчас.

Я улыбаюсь. Мне даже становится смешно от этой авантюры. Поправляю причёску, расправляю плечи и открываю дверь туалета с твёрдым намерением вернуться в кресло и спокойно допить своё шампанское. Но в ту же секунду я натыкаюсь грудью на Диму.

— Ульяна, нам надо поговорить, — говорит он и, не дожидаясь приглашения, вталкивает меня обратно в кабинку и щёлкает замком.

Я оказываюсь в ловушке — маленькое пространство, два человека, и один из них явно сошёл с ума.

— Ты совсем рехнулся, Димыч? Туалет самолёта — теперь твой кабинет для переговоров?

Дима сжимает мои плечи, глядя в глаза:

— Сколько можно убегать? Нам нужно поговорить серьёзно. Ты не можешь вечно играть с нами.

Я сбрасываю его руки и упираюсь ладонями ему в грудь:

— Играть? Это я играю? Это вы с братом устроили соревнование, кто меня быстрее в могилу сведёт. То один в душ врывается, когда я голая, то другой в туалет ломится. Скажи, Дима, у тебя совесть есть? А если бы я прости господи без трусов сидела? Ты вообще соображаешь, где мы находимся?!

Дима смотрит на меня, не мигая, будто мои слова — мухи, которых можно отогнать. Он открывает рот:

— Уля, я серьёзно. Я больше не могу…

— Не можешь — так не надо! — отрезаю я, вскидывая ладонь. — Вы со Стасом превратили мою жизнь в «Дом-2». Вы меня облили, вы меня дёргаете, вы за мной бегаете, как два барана за морковкой. А теперь ты ещё и в сортире решил устроить личную драму! Не многовато ли?

Дима делает шаг вперёд, и мне приходится упереться руками ему в грудь, чтобы он не навис надо мной окончательно. Он тихо, но настойчиво говорит:

— Потому что я тебя люблю. И Стас тебя любит. Ты живая, эмоциональная, с тобой всё не как у всех. От тебя хрен пойми, чего можно ожидать. Именно этим ты нас и зацепила. И нам надо решить…

— Я всё решу, потом, — стараюсь говорить сурово, но что-то внутри дрожит. — только не в туалете, Дима. В туалете решают совсем другие вопросы, поверь мне. Здесь даже романтика не ночует — ей тесно.

Дима не унимается:

— Потом это когда, после Дубая? Ты снова сбежишь?

Я выдыхаю и смотрю ему прямо в глаза.

Он колеблется. Я чувствую его дыхание, вижу, как он смотрит на мои губы, и меня саму начинает подводить решимость.

— Даже не думай об этом. Вы меня своими выкрутасами начинаете раздражать. Я сейчас закричу так, что стюардесса решит: у нас на борту теракт. Тебе это надо? Всё, давай, руку на замок — и на выход.

Димыч скрещивает руки на груди, явно не желая сдаваться. Я смотрю на него, и от злости у меня даже начинают искриться глаза. Кажется, я знаю, что скажу, если он не отойдёт. Я приближаюсь к его лицу и шиплю:

— Если ты немедленно не освободишь проход, я тебе устрою личную встречу с моим коленом. И поверь, она будет незабываемой. Так что выбирай: или ты выходишь сам, или я тебя выношу. Вместе с твоими яйцами. В прямом смысле слова.

Ульяна. Я стою в тесной кабинке, прижатая к зеркалу спиной. Дима смотрит на меня так, словно я — его последняя надежда на счастье, а всё остальное — мелкие неприятности. И когда он делает этот шаг и вцепляется в мои губы, я блин понимаю, что пропала.

Он целует нагло, жадно, как будто мы находимся не в туалете самолёта, а на последней странице любовного романа. И я, вместо того чтобы снова начать его толкать, сама вцепляюсь в его шею со всей страстью. Мысли в голове проносятся одна за другой, но все они сводятся к одному:

«Ульяна, ты сбрендила? Ты будешь делать это в туалете с размером с чемодан? Если это не знак, то что тогда?»

Дима скользит ладонями по моей талии, потом ниже. Я чувствую, как он задирает юбку, ткань собирается гармошкой и его пальцы касаются моих голых бёдер. Потом он подхватывает меня под ягодицы и усаживает на раковину. Холодный кафель — бодрящий контраст с горячей кожей. Я охаю, но тут же мешают мои губы и его требовательный язык.

— Дима, мы… — пытаюсь я выдать хоть что-то разумное.

— Потом, — глухо отвечает он, расстёгивая пуговицы на моей рубашке.

С третьей застёжки у него начинаются проблемы: пальцы дрожат, бусинки пуговиц скользят. Я не выдерживаю и помогаю ему — я сама расстегиваю оставшиеся, сдаваясь на милость этой безумной минуте. Он отводит ткань в сторону, и я ловлю его жадный взгляд на своей груди. От этого взгляда внутри всё сжимается в сладкую тугую пружину.

Я тяну его за ремень, притягивая к себе, чувствуя, как его дыхание сбивается. Мои пальцы торопливо расстёгивают пуговицу на его брюках, потом молнию. Это оказывается сложнее, чем я думала, потому что его ширинка решила меня перехитрить. Я шиплю ему прямо в губы:

— Димыч, ты специально выбрал брюки с тремя замками, чтобы я не успела тебя обезвредить?

Он смеётся, но внутри смеха дрожит желание:

— Я не думал, что придётся раздеваться посреди полёта в туалете!

Я наконец справляюсь с замком и стаскиваю брюки их с его бёдер вместе с трусами. И тут я понимаю, что ситуация уже не шуточная. Он действительно на грани, и это уже не смех, а какая-то первобытная химия, которая напрочь затуманивает мою голову окончательно.