— Рыжая, не надо вот этого всего, — бормочет, уже не так грозно.

— «Чего» всего? — всхлипываю, руками  уголок глаз вытираю.  — Я старалась! Я думала, ты оценишь. Слышу его тяжёлый, полный безысходности вздох. Кажется, я его дожала.

— Ладно! — рявкает он так, что шторка в соседней кабинке колышется. — Ладно, сука, я это примерю! Но только потому, что ты меня за сегодня просто достала до печёнок, честное пацанское! Надену один раз, чтоб ты заткнулась!

Я моментально убираю руки от лица. Никаких слёз, только сияющая, наглая улыбка во весь рот.

— Вот! Я знала, что мы подружимся! — хлопаю в ладоши и подмигиваю ему. — Давай, заходи в будку, Митюша. Жду твоего триумфального выхода!

Дима залетает в примерочную и с такой силой задергивает шторку, что она чуть не слетает с петель. Оттуда доносится только глухое рычание и отборный мат. А я стою, прислонившись к стенке, и едва сдерживаю смех, уже представляя его в этом прикиде.

Ульяна. Дима всё  ещё не отодвигает шторку. Тишина там, только шуршание какое-то, будто он эти пальмы с рубашки стряхивает. Я не выдерживаю.

— Чё там копаешься?! — стучу по стенке кабинки. — Выходи уже, а то я сама тебя вытащу!

Дёргаю шторку — и замираю. 

Димыч стоит: шорты дурацкие висят, рубашка наполовину не застёгнута, и вот этот его пресс — ровный, жёсткий, будто из камня выточен — прямо передо мной. У меня в голове на секунду всё выключается. Глаза сами по себе вниз сползают, потом вверх, потом опять вниз. Слюну сглотнула — и будто наждачкой горло поцарапало.

— Прямо Апполон… — вырывается у меня, и я чувствую, как щёки вспыхивают. Пытаюсь сделать вид, что это просто шутка, но голос дрожит. — Ну, если забыть про пальмы и про жёлтый цвет.

Дима смотрит на меня так, будто готов сквозь пол провалиться. Лицо злое, скулы напряжены, в глазах — буря.

— Ну, что, довольна? — цедит сквозь зубы. — Теперь я выгляжу как психически неуравновешенный мужик, который застрял в детском возрасте и сбежал из палаты №6?!

Я честно пытаюсь оторвать взгляд от его мускулистого пресса, но глаза предательски наотрез отказываются смотреть ему в глаза, залипая на кубики. Торможу так жёстко, будто у меня в голове не мысли, а кисель.

— Ну очень даже неплохо, —выдавливаю я с тупым выражением лица. — Только галстук поправь, а то висит, как у попугая бантик.

Делаю шаг вперёд и внаглую заваливаюсь прямо в тесную кабинку. Воздух здесь моментально раскаляется до градусов пятиста. Я протягиваю руки, касаюсь пальцами этого убогого ядовито-зелёного галстука в горошек и типа делаю вид, что его выравниваю. Мои пальцы случайно мажут по горячей коже его груди, и меня прошибает таким током, будто в розетку сунула пальцы.

Поднимаю глаза наверх. Дима тяжело, прерывисто и громко дышит, глядя на меня, будто готов придушить прямо здесь. Я перевожу взгляд на его губы — и тут крышу сносит окончательно. Мой рассудок официально покидает чат.

Не выдерживая этой дурацкой игры, я вцепляюсь мёртвой хваткой в воротник его распахнутой рубашки, резко притягиваю к себе и впиваюсь в его губы в диком, страстном поцелуе.

Дима от неожиданности на секунду каменеет, а потом из его груди вырывается глухое, звериное рычание. Он сильными руками впивается мне в талию и с такой же бешенной, накопившейся яростью и страстью вжимает меня в себя, отвечая на поцелуй так, будто мы оба горим в аду. В кабинке становится просто невыносимо жарко.

И тут где-то на задворках моего напрочь отбитого мозга врубается аварийная сирена:

«Ульяна, ты чё творишь, дурко?»

Меня резко отрезвляет. Я со страшным грохотом упираюсь ладонями в его твёрдый, как гранит, пресс и изо всех сил отталкиваю Димыча от себя. С диким выдохом выскакиваю из кабинки в торговый зал, судорожно поправляя топ, и с самым наглым и железобетонным видом тычу в него дрожащим пальцем:

— Слышь ты, казанова! Ещё раз без спроса полезвешь целоваться — в бубен с ноги сразу получишь! Понял?! Руки свои загребущие при себе держи.

Дима стоит, рубашка нараспашку, галстук перекошен, волосы чуть взъерошены — и вид у него такой, будто его грузовик сбил и обратно откатил. Глаза тёмные, дыхание рваное, на шее вена пульсирует.

— Ты… — хрипит, потом замолкает, будто слова застряли. Потом выдыхает и рявкает: — Ты вообще нормальная?! Сначала вешаешь на меня этот цирк, потом смотришь так, что у меня мурашки по спине, потом вешаешься сама мне на шею… У тебя биполярка по расписанию или как?!

— Ой, не надо тут ля-ля разводить! — фыркаю я, пытаясь скрыть полыхающие уши за тонной сарказма. — Это была внеплановая проверка твоих рефлексов на стрессоустойчивость! И ты её, между прочим, с треском провалил. Быстро одевайся обратно в своё унылое шмотьё и топаем на кассу, а то у тебя от духоты уже кукуха окончательно свинтила!

— И не смотри на меня так, — бурчит он злобно.

— Как? — делаю невинные глаза.

— Так, будто я десерт, а ты три дня не ела, — фыркает, переодеваясь на ходу, застёгивает последнюю пуговицу и смотрит на меня строго. — Ещё один такой взгляд — и я сам тебе в бубен стукну. Для профилактики.

Стою у кассы, улыбаюсь продавщице, будто я тут самая невинная душа на свете. А она смотрит на меня, будто я ей что-то должна, и говорит:

— С вас десять тысяч рублей.

Дима аж глаза выпучил. Смотрит на продавщицу, ткнул пальцем в шорты,  рубашку с пальмами и галстук в горошек:

— Э-э-э, погодите. Чего так дорого? Это же каламбур, а не одежда!

Продавщица переводит злобный взгляд на меня — всё ещё обиженная, что я ей обломила знакомство с Димой, — и ядовито ухмыляется:

— Ну а как вы хотели, молодой человек? За эксклюзив надо платить. Ну что, женщина, как расплачиваться будем? Наличными или переводом?

Я поворачиваюсь к Мите, хлопаю ресницами и включаю самую ангельскую, невинную мордашку, на которую только способна:

— Митя-я-я… Ты можешь мне денег занять? Ну пожалуйста, ну зайчик, ну всего десять тысяч… Ерунда полная.

Дима аж в лице меняется. Вся его злость мгновенно испаряется, уступая место чистому, первородному шоку:

— Десять косарей за эти тряпки?! Ты совсем рехнулась? Нет у меня никаких денег в долг! Это же твой «подарок» мне, вот сама за него и плати! — он победоносно усмехается, явно думая, что загнал меня в угол.

Но меня голыми руками не возьмёшь! Я ещё сильнее надуваю губки, делаю максимально жалобный голос и повисаю у него на локте:

— Ну Митенька, ну родненький, ну займи денежек! Я всё верну с процентами.

Дима тяжело, обречённо вздыхает, закатывает глаза к потолку и цедит сквозь зубы, сгорая от ненависти и бессилия:

— Ах ты ж манипуляторша. . .  Ты из меня всю душу вытрясешь, садистка рыжая!

Он демонстративно, с показной болью в сердце вытаскивает кошелёк и отсчитывает купюры. Продавщица злорадно ухмыляется, швыряет нам фирменный пакет и ехидно комментирует чеки:

— Так, здесь у нас шорты, рубашка и галстук на общую сумму три тысячи рублей. А вот здесь. . . — она делает сладостную паузу, — а здесь шикарное вечернее платье за семь тысяч рублей. Спасибо за покупку, приходите ещё. . . желательно без вас, девушка.

Димыч замирает с раскрытым ртом. Медленно, как робот, поворачивает голову ко мне, и в его глазах читается такой спектр эмоций, от которого у любого нормального человека инфаркт случится:

— Платье. . . за семь косарей?! За МОЙ счёт?! Да ты из меня, блядь, полного лоха только что сделала?! Ты вообще берега видишь, женщина?! Мало того, что заставила эту клоунаду мерить, так я тебе ещё и вечернее платье оплачиваю?! Да я за эти деньги мог. . . Да я тебя сейчас прямо здесь придушу!

Я широко улыбаюсь, ни капли не смущаясь, и любовно прижимаю пакет с платьем к груди:

— Ой, Димыч, ну не будь таким жмотом и скупердяем! Скупой платит дважды, а щедрый мужчина — наслаждается обществом шикарной женщины. Ты что, хотел, чтобы я на твоём дне рождения в старых шмотках появилась, как последняя бомжара, которая из мусорки вылезла? Я ведь могу так сделать, ты ведь уже знаешь! Тебе же самому перед людьми стыдно будет!