И тут — как назло — откуда-то выскакивает какой-то мужчина в строгом костюме. Лет сорока, лысеющий, с папкой в руках. Он что-то быстро говорит Лорану, тычет пальцем в бумаги, машет руками. Лицо у него — как у человека, который случайно сжёг документы.

Лоран хмурится. Поворачивается ко мне, и в его глазах — искреннее сожаление.

— Прошу прощения, мадемуазель, — говорит он через переводчик, и механический голос звучит виновато. — Я вынужден вас ненадолго покинуть. Это срочно. Давайте я попрошу кого-нибудь показать вам коллекцию Фаберже.

Я мысленно закатываю глаза:

«Ага, конечно. Зачем мне кто-то, когда мне нужен ты, старый хрен! Мне не экскурсовод нужен, мне нужен ты рядом. Чтобы глазки строить, чтобы в ресторан повёл, чтобы ночью музей открыл».

Но вслух я говорю совсем другое. Улыбаюсь — тепло, мягко, с лёгкой грустью. Как будто он только что разбил мне сердце.

— Ой, не стоит, — говорю я, и в голосе столько мёда, что пчёлы бы обзавидовались. — Мне было бы приятно, если бы это были лично вы. Вы так интересно рассказываете. Я бы хотела услышать всё именно от вас. Ну, если вам некогда, я всё пойму.

Подмигиваю ему. Медленно, многообещающе. Смотрю прямо в глаза, не отводя взгляда. И вижу, как он тает. Как этот сухопарый французский интеллигент превращается в обычного мужика, который готов на всё ради женского внимания.

Лоран улыбается — ехидно, понимающе. Он всё понял. Игра ему нравится.

— Хорошо, — говорит он, и переводчик услужливо повторяет. — Тогда не уходите после выставки. Я хочу пригласить вас в ресторан. Хороший ресторан. Настоящий французский ужин.

Сердце у меня делает сальто. Но снаружи я должна быть осторожной, нельзя соглашаться слишком быстро. Пусть подумает, что я раздумываю. Пусть поволнуется.

Я опускаю глаза, кусаю губу, переминаюсь с ноги на ногу. И тяну паузу, считаю до пяти.

— Ну… — говорю я неуверенно. — Я даже не знаю. Как-то это…

— Обещаю, — говорит он, — вы не пожалеете. Я знаю одно место, там готовят лучшие устрицы в Париже. И шампанское. Настоящее. Не то, что продают туристам.

«Какой же ты предсказуемый, старичок. Устрицы, шампанское, ночной Париж. Классика. Хоть бы что-то новое придумал».

Но я поднимаю на него глаза — уже не наивные, а немного дерзкие. Улыбаюсь уголками губ.

— Уговорили, месье Деверо, — говорю я. — Я останусь, только ради вас.

Он кивает, явно довольный собой. Потом снова что-то говорит своему коллеге с папкой. Тот нервно оглядывается на меня, потом на Лорана, потом снова на меня. Наверняка думает: откуда у старого хрыча такая цыпа?

Лоран уходит. Я провожаю его взглядом — до самой колонны. Потом отворачиваюсь к витрине с яйцами, делаю вид, что рассматриваю экспонаты.

И тихо, почти шёпотом, говорю сама себе:

— Половину дела сделала.

Передо мной — настоящие императорские яйца Фаберже.

«Золото, эмаль, бриллианты, — наклоняюсь ближе, делаю вид, что изучаю узор. — Как они сверкают под щелочками музейных ламп. Такие красивые, такие дорогие, такие… мои».

Стас и Димыч. Мы с Димычем сидим в моей старой машине, которую взяли на прокат, она скрипит каждым болтом от холода. Двигатель выключен, в салоне пахнет остывшим кофе и носками. На улице уже темно, но окна ресторана светятся тёплым жёлтым светом, как будто там внутри рай, а мы — два придурка на бесплатном сеансе.

Уля сидит прямо напротив окна. В платье выглядит так, что у нас внутри всё сжимается. А рядом с ней — этот гладкий француз, директор Лувра. Седые виски, дорогой костюм и улыбка, от которой хочется сразу дать ему в зубы.

Вдруг его рука исчезает под столом и начинает медленно гладить Улину ногу. Прямо от колена выше.

— Ох ты ж ёлки-палки… — выдыхает Стас, чувствуя, как ревность обжигает горло. — Смотри, этот козерог ей ногу гладит. Прямо под столом. Рукой. Как будто проверяет, свежая ли курица на рынке.

Уля запрокидывает голову и звонко смеётся. Потом наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Француз тоже ржёт, аж плечи трясутся. Выглядит так, будто они уже старые любовники.

Димыч рядом красный, как варёный рак. Жилы на шее вздулись.

— Я ему сейчас всеку, — шипит он и начинает шарить под сиденьем в поисках чего-то тяжёлого. — Прямо по его французской лысине.

Ульяна снова хихикает и кладёт ладонь этому типу на руку.

— Я первый это сделаю, — говорит Стас и резко открывает дверь машины. Адреналин бьёт в голову.

— Ты куда?! Стас! Я пошутил! Стаааас! — орёт Димыч вслед, но он уже несётся через дорогу.

Не оглядываясь по сторонам, Стас заныривает в густые кусты прямо у входа в ресторан. Ветки хлещут по лицу, в рот лезет какая-то колючая дрянь. Через секунду рядом с треском падает Димыч, матерясь, как сапожник.

Мы оба сидим в этих кустах, как два дешёвых шпиона. Вокруг пахнет мокрой землёй и кошаками.

Через окно видно, как директор снова кладёт руку Ульяне на бедро, причём уже гораздо выше. Они оба опять смеются — громко, весело, по-своему.

— Это уже беспредел! — шипит Стас глаза у него горят, как у быка. — Надо это остановить. К чёрту яйца! Я сейчас пойду и сделаю ему французский массаж кулаком!

Димыч хватает Стаса за руку и резко дёргает обратно в кусты. Оба падают мордой в грязь.

— Стой, придурок! — шепчет Димыч на ухо. — Дело уже пошло в оборот. Мне тоже это не нравится, у меня внутри всё кипит. Но надо ждать. Вдруг она сама ему по морде даст.

— Ждать?! Пока он ей уже не только ногу, а другое место наглаживать будет?! — шипит Стас.

Димыч держит его крепче. Они начинают возиться в кустах, как два кота в мешке. Стас случайно бьет Димыча локтем по носу, Димыч его — коленом по яйцам. Тихо, но очень болезненно.

— Ай, сука, ты мне чуть потомство не отшиб! — шипит Стас.

— А ты мне нос сломал, придурок! — отвечает Димыч шёпотом, но так громко, что кажется, весь ресторан сейчас услышит.

Драка в кустах продолжается, мы пытаемся не шуметь. Получается плохо. Ветки трещат, мы тихо материмся, пихаемся и пытаемся друг друга задушить.

— Отпусти, я сказал, я первый ему в глаз дам! — рычит Стас, пытаясь сесть брату на грудь.

— Ты первый только в кусты нырять умеешь, герой хренов! — огрызается Димыч и пытается укусить Стаса за руку.

В этот момент из ресторана доносится очередной громкий смех Ульяны.