Мы оба замираем в нелепой позе — я сижу на Димыче, он держит меня за ухо.

— Слышь… — тяжело дыша, шепчет Димыч. — Если она сейчас поцелует этого французика, я лично пойду и устрою международный скандал.

— А если не поцелует? — спрашиваю я, всё ещё сидя на нём.

Вдруг мы замираем. Уля и директор встают из-за стола. Он галантно помогает ей подняться. Они улыбаются друг другу, как два влюблённых голубка.

— Кажется, они идут в музей… — шепчет Стас, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — У неё что, получилось? Она его уже охмурила?

Димыч вытирает грязь с лица и смотрит на меня с ужасом.

— Пора придумывать, как свет вырубить, — говорит он серьёзно. — Полностью. Чтобы весь Лувр погрузился в темноту. Я читал, там сигнализация на батарейках, как думаешь правда или нет? Если вырубим главный рубильник, будет полный хаос. Можно будет спокойно…

Он замолкает, потому что я смотрю на него, как на идиота.

— Димыч… Ты серьёзно? Мы сейчас в кустах дерёмся, как два дебила, а ты уже планируешь отключение всего Лувра? У тебя в голове что, Джеймс Бонд и электрик-алкоголик в одном флаконе?

Димыч пожимает плечами, отряхивая с куртки листья.

— А что? Лучше, чем смотреть, как этот французский козёл будет гладить нашу Улю в тёмном зале с «Моной Лизой». Я лучше весь Париж оставлю без света, чем это.

Мы оба тяжело вздыхаем глядя, как Уля и директор выходят из ресторана и садятся в чёрный мерседес.

— Ладно… — говорит Стас, сплёвывая землю. — План такой: сначала мы выбираемся из этих кустов, пока нас не приняли за двух бомжей. А потом уже будем думать, как вырубить свет, не вырубив при этом себя током. Потому что если нас поймают, то вместо Лувра мы будем сидеть в французской тюрьме. И там нам точно будут гладить не ноги.

Димыч смотрит на меня, потом на удаляющуюся машину и тяжело вздыхает.

— Стас… Мы идиоты?

— Мы идиоты, — кивает Димыч. — Но мы её идиоты.

Ульяна в Лувре, за полчаса до отключения света. Атмосфера в Лувре после закрытия – это нечто особенное. Воздух густой, пропитанный тысячелетней пылью и вечностью. Огромные залы замирают, огромные картины смотрят на тебя сквозь полумрак, и кажется, что каждый мраморный божок вот-вот оживет. Я делаю шаг внутрь, и массивные двери за нами тихонько щелкают, отрезая нас от внешнего мира.

Директор, крутится вокруг меня, как мотылек вокруг лампы. Его очки с толстыми стеклами придают ему вид совы, но в глазах пляшут чертенята. Он что-то говорит, слова тут же переводятся в моем ухе через миниатюрный наушник.

— Мадемуазель, я покажу вам все тайные места в музее, — мурлычет он, и переводчик передает его интонацию почти без искажений. — Места, куда не ступает нога обычного посетителя. Неожиданные ракурсы, скрытые комнаты… Мы будем совсем одни…

Я мысленно закатываю глаза.

«Сначала покажи яйца, придурок, — думаю я, прижимая сумку с фальшивыми яйцами к себе. — Я и так терпела, как ты лапал меня в ресторане. Ещё одно прикосновение — и я засуну тебе в ухо твой переводчик».

Он снова подходит слишком близко. Я чувствую его дыхание на своей шее — смесь чеснока и красного вина.

— Я так вами восхищаюсь, мадемуазель, — гудит он через переводчик, и его глаза закрываются, как будто он готов к святому обряду. Тянет ко мне руки, пальцы дрожат от возбуждения. А затем этот хрыч выпячивает губёхи, как слепой к цветку.

Я морщусь и делаю шаг назад. Он промахивается и чуть не падает, хватаясь за раму какой-то картины. Картина угрожающе наклоняется, но удерживается.

— Мисье, — говорю я самым милым голосом, который могу изобразить, — я польщена, но давайте не будем ускорять процесс нашего знакомства. Я всё же приличная девушка. Лучше покажите мне ваш музей. Вы обещали — я в предвкушении. Так люблю искусство!

Он грустно улыбается, поправляет галстук и что-то бормочет по-французски. Переводчик услужливо выдаёт:

— Простите мне мою спешку, мадемуазель. Идёмте, я покажу вам самое сокровище Лувра и расскажу его историю с начала до конца.

Мы идём по длинным галереям. Директор разглагольствует о том, сколько лет каждой картине, какие короли их заказывали и как их перевозили через Альпы. Я киваю, поддакиваю, но на самом деле считаю шаги до витрины с яйцами Фаберже. В голове я уже прокручиваю план: Стас и Димыч должны вырубить свет ровно через полчаса. У меня будет совсем мало времени, чтобы подменить яйца. Потом — бежать.

Я оглядываюсь по сторонам. Вон галерея, ведущая к выходу. Вон неприметная дверь — наверное, пожарная лестница. Вон ниша, где можно спрятаться, если кто-то пойдёт. Я запоминаю каждый поворот, каждую тень. Это как игра в прятки, только на кону — тюрьма.

— А вот здесь, — говорит директор, останавливаясь перед огромным полотном, — изображена коронация Наполеона. Заметьте, как художник передал свет…

— Очень красиво, — прерываю я. — А где яйца Фаберже? Я так хочу их увидеть.

Он улыбается, довольный, что я проявила интерес.

— О, это моё любимое сокровище. Идёмте, я проведу вас в самый охраняемый зал.

Мы идём ещё минуты три. Наконец он останавливается перед стеклянной витриной.

— …и эти яйца Фаберже были подарены императрице Александре Федоровне в 1895 году, – говорит директор, останавливаясь перед стеклянной витриной. — Яйцо «Курочка Ряба». — шутит он и сам смеётся над своей шуткой.

Внутри горит мягкий желтый свет, и яйца сияют как солнце. Мое сердце бьется быстрее. Я подхожу ближе, делаю восхищённое лицо.

— Можно поближе? Я хочу рассмотреть узор.

Он кивает, достаёт ключ и открывает витрину. Я наклоняюсь, чувствуя, как его плечо касается моей спины. Он снова пытается меня приобнять.

И тут — бах! Свет гаснет. Весь зал погружается в кромешную тьму.

— Mon Dieu! — кричит директор. — Что случилось?

— Не знаю, — говорю я, быстро вытаскивая фальшивки. — Наверное, пробки. Просто сбой в электросети. Давайте не паниковать.

В темноте я меняю яйца. Настоящее — в сумку, фальшивые — на подушку. Мои пальцы дрожат, но я делаю всё быстро. Слышу, как директор панически шарит руками.

В голове я уже смеюсь – Стас и Димыч точно сейчас радуются, как маленькие дети, которые сломали лампу в школе.

— Мадемуазель, где вы? — кричит директор, его голос звучит уже совсем панически. — Не уходите!

— Я здесь, мисье, — отзываюсь я, делая шаг в сторону. — Держитесь за витрину, я попробую найти выход.