— Стас, — говорю я спокойно, но с металлом в голосе. — Ты уже налюбовался на эту коллекцию драных кошек? Или мне подойти к Димычу, — слово «Димыч» выделяю, чтобы задеть его. —  и сказать, что ты опять меня бесишь? Ты помнишь, что было после перцовой маски? Я могу повторить.

Стас смотрит на меня, и я вижу, как его губы дёргаются в усмешке.

— Ульяна, ты чего такая агрессивная? — спрашивает он, и одёргивает мою руку. — Не выспалась?

Блондинка с костылём подскакивает и слегонца толкает меня:

— Извини, милая, свободных мест больше нет.

Этот Дон Жуан, Стасик. Он смачно глотает пиво, и только усмехается на действия блонди, которая повисла на нём, как груша на ветке.

— Сори, рыжик, — молвит он ехидно улыбаясь. — занимайте места согласно купленным билетам.

Все разом ржут. Блондинка так и хохочет, размахивая своим костылём, а брюнетка хихикает в кулак. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Ещё чуть-чуть, и я вмажу по его наглой физиономии.

— Я смотрю, судя по твоим «билетам»,  у тебя места, прямо возле туалета, — специально морщусь и затыкаю нос. — фи, Стасик. Сегодня воняет от тебя, как от переполненного мусорного бака.

Стас смеётся, а я уже поворачиваюсь. Но он меня окликает:

— Ульян, а ты у нас вообще где? В партере или на галёрке?

— Я — на вип-ложе, — отвечаю не оборачиваясь, — потому что обществе с блевотой в погонах не хочу смешивать.

Вскидываю голову так высоко, что начинаю видеть звёзды и ухожу, покачивая бёдрами.

Плюхаюсь обратно на свой диванчик, поправляю платье и делаю вид, что меня всё это вообще не касается. Ну, типа, я — королева, мне всё равно, что там эти смертные творят. Но внутри всё кипит, как чайник на плите. Я сжимаю ладони и смотрю на гирлянды, которые мигают так, будто подмигивают мне: «Ну что, Ульян, проиграла?».

Ага, сейчас.

Вокруг грохочет музыка, дым от мангала лезет в глаза, кто-то уже орет песню, кто-то целуется в углу. А я сижу одна, как музейный экспонат. Платье, между прочим, стоит как ползарплаты Димыча, и оно явно не для того, чтобы его разглядывал какой-то пьяный мужик, который уже минут пять на меня пялится.

И вот он поднимается. Ну, не то чтобы поднимается — его как будто подбрасывает пружиной с соседнего кресла, и он, покачиваясь, как корабль в шторм, движется ко мне. Лет сорок, может, больше. Рубашка расстегнута почти до пупа, на груди волосы, небольшое пивное брюхо, и он явно считает себя сексуальным. Я мысленно закатываю глаза.

— Привет, красотка, — он плюхается рядом, обдавая меня перегаром и запахом дешёвого одеколона. — Чего такая грустная? Тебя кто-то обидел? Ты скажи, я этому козлу ноги вырву!

Я смотрю на него, как на клопа в салате.

— Обидеть меня может только отсутствие интеллекта у собеседника, — отвечаю я с ледяной вежливостью. — А так — всё в порядке.

Он не понимает. Конечно. Улыбается, щурится, лезет рукой к моему колену. Я его останавливаю взглядом — таким, от которого, наверное, даже бетон плавится.

— Слухай, ты красивая такая, — мычит он. — Я, когда тебя увидел, сразу понял — моя женщина.

— Да ты, наверное, и с сартиром говорил «моя женщина», когда его прорвало, — отвечаю я, сладко улыбаясь. — Извини, дорогой, но моя любовь не настолько безнадёжна, чтобы падать на таких, как ты.

Он моргает, пытаясь переварить. Но пьяный мозг работает медленно. Он решает, что это флирт, и лезет обниматься. Я отодвигаюсь.

— Слушай ты, ошибка природы, — говорю спокойно, но ещё чуток и я еду всеку. — ты так выглядишь, потому что тебя в детстве роняли? А, нет, роняли, наверное, не тебя — ты сам упал, когда из лужи пить решил.

Он начинает злиться:

— Слышь, ты чего такая дерзкая, а? Я к тебе по-человечески, а ты…

— А я по-человечески тебе и отвечаю. Если бы я считала себя животным, я бы просто замычала.

Он встаёт, пьяно качаясь, и уходит, бормоча что-то про «сумасшедших девок». Отлично. Ещё одна проблема решена. Я снова остаюсь одна и снова смотрю на Стаса.

И тут я вижу это. Он наклоняется к блондинке с костылём и целует её. Прямо при всех. Она при этом размахивает своим костылём так, будто это олимпийский флаг. У меня внутри всё переворачивается. Ревность — она как кислота, разъедает изнутри. Я сжимаю кулаки до боли, ногти впиваются в ладони.

«Ах ты, козёл! Сам в душ голый приполз, а теперь передо мной спектакли устраивает?! — ору я мысленно. — Да я тебе маску перцовую ещё раз устрою, теперь уже, когда ты спать будешь! Я тебе, гаду, костыль в одно место засуну!»

А потом меня осеняет. Я перевожу взгляд туда, где сидела бывшая Димыча. Там пусто. И Димыча тоже нигде не видно. Он выходил что-то полчаса назад, и я думала, он вернётся. Но его нет. И её нет. Вместе.

В груди холодеет. Я — тупая дура. Я тут сижу, страдаю из-за Стаса, а Димыч в это время, наверное, с этой стервой в сеточке где-то милуется. И все это видели, а я нет. Они, может, уже в машине сидят, тискаются.

Рядом снова возникает тот пьяный. Он, оказывается, недалеко ушёл, стоит с бутылкой пива и ухмыляется.

— Эй, ты чего такая скромная? — орёт он, перекрикивая музыку. — Димыча ждёшь? Так он, наверное, уже празднует с кем-то своим, — он ржёт так громко, что даже гирлянды вздрагивают.

Я молчу. Сердце бешено колотится. А он продолжает:

— Или ты Стаса хочешь? Так у него вон сколько девчонок! Тебе там места не хватит, — ржёт он снова, наклоняясь ко мне.

Я резко поднимаюсь, хватаю со стола чей-то коньяк — ну, не чей-то, а свой, я его заранее припасла — и делаю большой глоток прямо из горла. Обжигает, но не так, как обида. Я смотрю на Стаса, который теперь облапал блондинку. Потом в сторону, где нет Димыча. И во мне зреет решение.

— Один с инвалидкой целуется, — говорю я вслух, но больше себе. — Другой вообще хрен знает где. Я для них кто? Конь в пальто? Козёл для битья? Нет. Я вам сейчас устрою феерверк самоуничтожения.

Тот мужик смотрит на меня, не понимая. А я улыбаюсь — той самой улыбкой, от которой у людей мурашки.

— А лисички взяли спички, подожгли слонам яички, — произношу я с загадочным видом. — Сейчас спалю эту шарашкину контору, возьму рюкзак и свалю отсюда. Сами напросились.

Я откровенно уже на грани. В голове шумит от коньяка и обиды. Мне плевать, что Димыч может появиться, что Стас увидит, что все подумают. Я встаю, расправляю плечи, и иду в дом в поисках спичек или зажигалки, хотя бы.

— Эй, рыжая, — окликает меня Стасик, когда инвалидка убрала от него свои губы. Он ехидно ухмыляется, специально, чтобы меня позлить. — ты куда? Давай к нам, я так и быть тебе местечко выделю.

Резко торможу.

— Я сейчас вернусь, пупсик, — едва выдавливаю из себя звуки ревности. — за фейерверками схожу. Вам так всем понравится, зуб даю.

Ульяна. Влетаю в дом, как будто за мной стая голодных волков. Хлопаю дверью, так что стеклянная ваза в прихожей срывается с подставки и вдребезги. И пусть! Пусть этот дом превратится в воронку! Я сейчас вам такое устрою, что мама папа не будет радоваться.

— Дурочка… — шепчу я, поскальзываясь на лестнице. — Влюбилась, называется, в этих двух гавриков. Ну, Ульяна, ты даёшь! Один — кобель с костылём под мышкой, второй — вообще хрен знает где шастает, а ты как дура наряжалась, платье выпрашивала!

На меня накатывает такая злость, что я даже слёз не чувствую. Обида осела где-то под рёбрами, как осколок стекла. Я врываюсь в свою комнату, хватаю рюкзак и начинает сгребать в него всё подряд. Пока не доберусь до кровати. Там, под матрасом, лежит добыча. Те самые яйца Фаберже. Вытаскиваю их и прячу в рюкзак. Они лежали у меня под задницей. Я — гений. Но сейчас даже это не радует.

Спускаюсь вниз, бормоча себе под нос:

— Ненавижу тот день, когда я влезла в этот дом! Думала, нормальные люди? Как же! Стасик и Димыч — мужланы, козлы, эгоисты! Они не видят, какая девушка живёт с ними под одной крышей! Я для них что? Пыль? Мебель? Ну ничего, я вам устрою! Когда я уйду, вы будете локти кусать, да ещё и зубами грызть! Я сейчас разведу здесь такой пожар, что вы запомните на всю жизнь!