— Эй, пернатая, не обидишься, если я твои запасы позаимствую? — хихикаю, встряхивая. Монетки тихонько позвякивают. — Ладно, забираю всё — и тебя, и содержимое!

Продолжаю рейд, открываю шкафчик — и тут сердце ёкает: футляр, да не простой.

— Ой‑ой, — фыркаю, провожу руками по крышке. — Неужто балалайка? Ну надо же! Интересно, как этот бандит Дмитрий на ней наяривает? Небось, под настроение «Калинку» выводит, а то и «Чёрного ворона»?

Достаю инструмент — не, не балалайка. Скрипка! Настоящая, с изогнутым корпусом, лакированная.

— Ух ты ж ёклмн … — ахаю, разглядывая инструмент. — Может, это и есть та самая Страдивари? Ну, мало ли… В любом случае, вещь царская.

Не удержалась — аккуратно беру скрипку, прижимаю к себе. А потом взгляд опять падает на стол.

— «Из этой кружки пью только я и мои будущие жертвы», — читаю надпись и не могу сдержать ухмылки. — Миленько‑то как! — кручу её в руках. — Прихвачу‑ка с собой на память. Вдруг и мне когда пригодится — для моих будущих жертв!

Заворачиваю кружку в пиджак из шкафа, аккуратно укладываю к остальным «трофеям». Уже на выходе цепляю взглядом фото на столе. Подхожу, разглядываю: Дмитрий у озера, рядом кучерявый парень, оба с удочками, ржут во всё горло.

— Это ещё кто такой? — хмурюсь, вертя снимок в руках. — И почему я про него ни слуху ни духу?

Кладу фото на место, но мысль о кудрявом незнакомце никак не отпускает. Чую, тут целая история кроется…

Ну, дело почти в шляпе — пора делать ноги тем же путём, через балкон. Уже  благополучно сидя в своей гостевой комнате, подхожу к зеркалу, начинаю косички заплетать и попутно прикидываю, как бы слинять отсюда по‑тихому.

— Ульянка, шевелить мозгами пора, — шепчу себе под нос. — Как бы аккуратно смыться? С этим мужиком надо с умом, без резких движений и раздражений.

И тут в памяти всплывает та самая сценка: Дмитрий Григорьевич в рюмочной прижал меня к стене, а от его парфюма с ментоловыми нотками голова чуть закружилась… Воспоминание — и под рубашкой мурашки пробежали.

— А вообще, он не такой уж и кошмар, — невольно улыбаюсь, прикусив нижнюю губу. — Может, сыграть на этом? Соблазнить — и в нужный момент  тикать отсюда. План, вроде, ничего так, рабочий.

Дверь с грохотом распахивается. В зеркале вижу: на меня уставились двое.

Первый — сам Дмитрий. Зубы скрипят, глаза горят — явно готов отправить меня в полёт через балкон. Лицо красное, как переспелый томат, особенно когда замечает мои «трофеи» на кровати и свою рубаху на мне.

Рядом с ним — тот самый здоровяк с фотки. Надо сказать, тоже видный парень: мускулы под одеждой так и перекатываются, волосы отросли, слегка вьются. А на лице — такая дурацкая ухмылка, будто он только что клоуна увидел или анекдот про себя услышал.

— Нет, ты погляди на нее! — брызжет слюной Дмитрий, с  пеной у рта. — Крысятничаешь, зараза рыжая! — его глаза швыряются на кровать, где я не успела спрятать стыренное. — Ты где мою рубаху взяла?

Я неспешно заплетаю косичку, поглядываю в зеркало на них. Оба — ну прямо спелые персики!

— Да какие вопросы, Митяй, сам в гости позвал, а об одежке не подумал. Я что, голой должна красоваться? Пришлось импровизировать — через балкон перелезть, причепуриться. — поворачиваюсь к ним лицом. — Да успокойся ты, дерябкуешься как малолетний пацан на районе.

У Дмитрия, кажется, челюсть сводит судорогой, а второй стоит, усмехается, как змея подколодная. Смотрю на него прищурившись.

— А ты кто такой вообще? — спрашиваю, голову слегка набок склоняя. Делаю паузу, вспоминаю, как Дмитрий говорил в рюмочной  про «наши» яйца. И сама же отвечаю, сладко улыбаясь: — А-а-а-а-а, стоп. Знаю. Хозяин второго яичка. Ну, приветики-пистолетики.

— Я тебя сейчас на месте пришибу и отвезу на то самое кладбище! — Дмитрий делает рваный шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Димыч, не бузи, видишь же — она стебется, — хрипло смеется парень с фотки. — Трындец, баба. Влезть в дом и яйца стырить — это надо додуматься. Не баба, а мужик в юбке.

— Бабы на базаре семечками торгуют, — вырывается ему в ответ, а он продолжает ржать. — а умные девушки, думают, как свою жизнь наладить.

— Харэ ржать, Стас! — выплевывает Дмитрий, не отрывая от меня горящего взгляда и задерживается на моём декольте. — Ты… ты вспомнила, где на том кладбище яйца зарыла?

— Ой, вспомнила! — делаю круглые глаза. — Там, где берёза кривая и ворона каркает. Между памятником «Вечной Славы» и могилой кота Барсика. Я там табличку медную оставила: «Здесь лежат Митяйкины яйца».

Дмитрий, кажется, вот-вот лопнет. Дышит тяжело, словно бык перед броском. А этот Стас давится смехом, придерживаясь за косяк и ржёт на весь дом. У него даже кажись слёзы блестят в уголках глаз.

— Димыч! Ёбушки-воробушки! — выдыхает он, пытаясь успокоиться. — Нет, ты только послушай её! Табличку медную! — Он вытирает ладонью лицо и качает головой, глядя на меня с неподдельным, почти звериным интересом. — Девка — огонь. Просто огонь.

Дмитрий бросает на него яростный взгляд, а сам кипит от злости, как чайник.

— Ты бляха-муха совсем охренел, ей богу? Она ж…

— Я ж вижу, кто она! — Стас резко обрывает его, и смех с его лица слетает, остаётся только хищная усмешка. — Успокойся, понял? Кипятишься как пацан на пустом месте. Иди-ка, пройдись, воздухом подыши. Остынь.

— Куда я пойду?! Это мой дом! — Дмитрий упирается, грудь ходит ходуном.

— В кухню. На улицу. В сортир. Куда хочешь. Не суть, — Стас делает неторопливый шаг вперёд, его голос становится тише, но в нём появляется стальная нить, не терпящая возражений. — Я с гостьей поговорю. Наедине. По-мужски. Разберёмся во всём этом… яичном вопросе.

Он не сводит с меня прищуренных глаз, и в них читается и насмешка, и холодное любопытство.

— Я её сейчас так…

— Стасян, —  зовёт его Дмитрий по-свойски, но так, что у того замирает слово на губах.

— Я сказал — я разберусь. Сам. Чего ты боишься-то? Она ж у тебя уже всё вспомнила, — он язвительно кивает в мою сторону. — Иди. Чайку поставь. А я тут… выясню, где наша общая собственность заныкана. Доверься.

Дмитрий замирает на секунду, смотрит на невозмутимое лицо Стаса. С силой выдыхает, разжимая кулаки.

— Ладно. Разбирайся. — бросает он брату, потом подходит к кровати забирает мои натыренные вещи из его комнаты и говорит пыхтя от злобы:

— Эту кружку, мне подарила бывшая жена, она мне дорога как память, чтобы о ней никогда не вспоминать, — размахивает посудой перед моим носом. — клептоманка  рыжанутая!

— Ой, — цокаю демонстративно языком. — да,  мне твоя кружка не одно место не упёрлась, тем более от бывшей жены! — фыркаю ему в лицо, когда его глаза пристально смотрят на мои губы. Он через секунду разворачивается и, шаркая ногами, выходит из комнаты, хлопнув дверью.

— Ну что, «мужик в юбке», — говорит Стасян медленно, с наслаждением. — мы остались наедине, теперь поговорим по душам. Только давай без этих твоих приколов. Где яйца, чудачка?

Стасян. Рыжая бестия соскакивает с пуфика — грация, будто у пантеры перед прыжком, — и неспешно плывёт ко мне, покачивая бёдрами. Мурлычет, как кошка, что сметану стащила:

— Слышь, Стасик, ты вроде не такой, как твой братец, — она кладёт ладони мне на плечи, обходит кругом, оценивающе так, будто товар приценивает. — Так что тебе по-свойски шепну, где ваши яички припрятаны.

Стасик… Блять, терпеть не могу, когда имя так перекручивают. Но из её уст оно звучит так, что по хребту жар бежит, а внутри всё в узел стягивается — и это точно не от нервов.

Я хватаю её за запястье — резко, но тут же пальцы смягчаю, провожу по тонкой коже, будто проверяю, настоящая ли.

— Ладно, красотка, — шепчу и провожу большим пальцем по её скуле, чуть задерживаясь у уголка губ.  Затем тяну её к себе так, что она грудью в меня врезается, и усмехаюсь:

— Не тяни резину, рыжик. Где они? Шепни на ухо — я за такие секреты тебе даже «спасибо» скажу. По-особенному.