Она ухмыляется — хитро, с огоньком, и кончиками пальцев тоже касается моих губ. Голос — мёд с перцем, сладкий, но с остринкой:

— Я даже покажу… но сначала расценку обсудим. Или, скажем, бартер.

Не успеваю и слова вставить, как она вскидывает бровь, подаётся вперёд — и впивается в губы так, будто хочет вытрясти из меня все секреты разом. А я… я только крепче прижимаю её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся её сердце — быстро, в такт моему, будто мы уже в одной игре, просто ещё не выучили все правила.

Она целует всё яростнее, будто хочет не губы, а душу из меня высосать. Ещё пара секунд — и у меня тормоза окончательно сорвёт, а тело само решит, что пора переходить к делу. Её шаловливые ручонки щёлкают пуговицы на рубахе, как будто это не одежда, а кодовый замок, который надо вскрыть за десять секунд.

Через секунду её прохладные пальцы ныряют под ткань, скользят по коже — и у меня воздух в лёгких кончается. На секунду отстраняюсь, чтобы глотнуть кислорода и  прочистить голову…

Блять! Лучше бы я этого не делал!

— Хочешь знать, где ваши с братцем яйца? — шепчет она прямо в губы, и от этого шёпота по спине не мурашки — а будто раскалённые иголки бегут.

— Где?! — хриплю, и сам себя ненавижу: голос сорвался, как у пацана, который первый раз в разборке участвует.

И тут — бац!  Полный провал, мать его за ногу!

Рыжая резко вскидывает колено — и хрясь! — прямо туда, где у любого мужика самое уязвимое место. Удар такой, что перед глазами искры сыплются, колени подгибаются, будто из них кости вынули, а в ушах звенит так, будто рядом гранату рванули.

— Ваши с братцем яйца, вот они, тут! — хохочет она, глядя, как я сгибаюсь пополам, и в глазах у неё пляшут бесовские огоньки. — Не на кладбище, не в тайнике, не в банковской ячейке, а прямо у тебя под носом! Ну что, крутой, теперь понял, с кем связался?!

Я стискиваю зубы так, что, кажется, эмаль треснет, чтобы не выдать такой поток ругани, от которого даже бывалые братки покраснели бы. Сквозь боль выдавливаю:

— Ты… да ты… — кашляю, пытаюсь выпрямиться, но тело не слушается, предательски дрожит.  —  Я тебя сейчас урою, собака ты рыжая!

Лицо у меня перекашивается — будто сейчас стену лбом прошибу, кирпичи в пыль пущу. Рыжая мигом затыкается, чует, что не на того нарвалась: глазки забегали, как у шавки, которая хозяйский ботинок сгрызла и теперь ждёт, когда прилетит по загривку.

— Эй, братан, не кипишись, не надо тут бурю поднимать! — тараторит она, пятясь, пока я к ней пру, перекошенный от злости, будто мне не красную тряпку показали, а прямо в душу плюнули. — Дыши ровнее. Вдох-выдох вдох-выдох, как на йоге для нервных учат.

— Зря ты эту комедию ломанула, — рычу так, что зубы скрипят, будто по асфальту ботинком волоку. — совсем крышу снесло? У тебя в башке вообще предохранители есть, или там сквозняк гуляет?

— Стасик, не рви жилы, нервные клетки не восстанавливаются! — швыряет в меня подушку, та хлюпает мне по лицу, а рыжая срывается с места, будто за ней свора псов с цепями гонится. — На помощь! Митя-я-я выручай, твой брат меня убить хочет! А у меня на выходные маникюр записан, его нельзя пропускать, это святое.

Рыжая вылетает в коридор, я за ней — уже почти хватаю за рукав, а она резко разворачивается и толкает меня так, что я чуть не валюсь на бок, будто подсечку на ковре сделали. От неожиданности шатаюсь, а эта бестия, не теряя ни секунды, плюхается аппетитной пятой точкой на перила и съезжает вниз с воплями:

— Макеев, твой брат хотел меня в  кровать затащить и там по-своему разобраться, изнасиловать!

Тут у меня окончательно крышу сносит, в глазах темнеет от ярости, будто кто-то свет вырубил. Внизу её ловит Димыч, а она тут же устраивает целый спектакль — глаза огромные, слёзы ручьём, руки трясутся, будто её не в доме, а на очной ставке допрашивают, и в стакан с водой смотреть страшно — так дрожит.

— Ты чего на него прёшь, как танк без тормозов? — горлопанит брат.

— Я тебе сейчас покажу износилование! — ору так, что люстра в гостиной подрагивает. — Сучара, дай мне её сюда  Димыч, я ей сейчас всё объясню!

Она прячется за Димыча, будто он бронежилет, и снова ревёт — да так натурально, что даже соседский кот бы поверил.

— Митя, он же маньяк! — всхлипывает, тыча в меня дрожащим пальцем. — Я ему сказала: «Не надо мне твоих нежностей» А он… он… — делает драматическую паузу, шмыгает носом, — …он на меня с кулаками! У меня теперь синяк будет, как от кастета! Вот, смотри, Митенька! — она тычет Димычу в предплечье, будто это доказательство века.

— Да какой, к чёрту, кастет?! — рявкаю, уже не сдерживаясь.

— Стасян, ты совсем с катушек слетел? — Димыч смотри на меня с ошарашеными глазами. — Тебе левых баб из ночных клубов мало, ты решил эту отшпилить?

— Да, блять, кого ты слушаешь!? Она сама ко мне первая целоваться полезла!По яйцам пизданула, до сих пор искры перед глазами сыпятся, будто фейерверк запустили прямо в черепной коробке, — хватаюсь за пах, который всё ещё ноет от её удара. — Димыч, отойди, я с ней сейчас разберусь как следует, она не только скажет где яйца заныкала, но и все свои тёмные делишки выложит, вплоть до того, как в детстве конфеты из вазы тырила!

Делаю шаг вперёд, пытаюсь её из-за Димыча выцепить, пальцы уже сами в крюки сгибаются, хочется схватить её и тряхнуть, чтобы вся дурь вылетела. Она снова ревёт — и так натурально, что даже я на секунду сомневаюсь: а вдруг и правда я тут злодей?

— Спасите! Он мне сейчас язык вырвет, чтобы я правду не рассказала!

— Ну всё, — ору на весь дом от злости как бешеный пёс, снова делаю выпад и пытаюсь её схватить. —  теперь точно тебе язык вырву, чтобы не втирала тут, того чего не было!

— Вот видишь, Митенька? — снова заливается слезами она, но в уголках глаз мелькает хитрый огонёк. — Твой брат расчленитель!

— Да хватит, оба! — гаркает Димыч так, что стены вздрагивают, и сам выглядит так, будто сейчас либо кого-то ударит, либо сядет и заплачет от безысходности.  — Ты, — тычет пальцем в рыжую, — марш в гостевую комнату, и чтобы до утра ни звука от тебя не было! — он бесцеремонно хватает её за запястье — не грубо, но так, что спорить бесполезно, и подталкивает к лестнице, будто груз с плеч скидывает. — А ты, — поворачивается ко мне. — остынь, пока я сам тебе подзатыльник не отвесил!

Рыжая на секунду замирает, потом вдруг хитро щурится, наклоняется к Димычу и шепчет так, чтобы я точно услышал:

— А если этот маньячелло, ко мне в комнату ворвётся? Твоя комната рядом, если что, имей ввиду, я буду звать тебя на помощь.

— Иди уже, —  отрезает Димыч, и в его голосе столько стали, что она тут же выпрямляется и делает вид, что вообще  была в этом мини спектакле ни при чём. — Шагом марш. И без импровизаций.

Она вздыхает, будто весь мир её обидел, и медленно тащится к лестнице, но на середине пути оборачивается, подмигивает мне и шепчет одними губами:

— Спокойной ночи, маньячелло.  Если вдруг приснится кошмар — я рядом. Буду тихо сидеть в углу и хихикать.

И с этим она скрывается за поворотом, а из коридора доносится её тихий смешок — будто чёртик в коробке щёлкнул.

Я морщусь — в паху до сих пор ноет так, будто меня не коленом стукнули, а кувалдой приложили. Хватаю бутылку коньяка, наливаю полстакана, не глядя, и опрокидываю в себя. Жжёт, как надо, — хоть какая-то боль перебивает ту, что ниже пояса. Плюхаюсь на диван, откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чтобы отдышаться от этого мини рыжего апокалипсиса.

Димыч смотрит на меня и вдруг начинает ржать — не зло, а так, по-братски, когда понимаешь, что ситуация настолько дикая, что остаётся только смеяться.

— Ну что, братан, — сквозь смех выдавливает он, — я же тебя предупреждал: эта девчонка — не куклы из ночных клубов, с ними хоть понятно, кто чего хочет.  С этой даже братки бы не связались — сразу бы сдались.

Я кошусь на него, пальцы сами в кулаки сжимаются, но сил злиться уже нет — только усталость накатывает.