И в этот миг самолёт словно решает напомнить нам, что мы не на съёмочной площадке в дешёвом порнофильме, где режиссёр забыл включить функцию землетрясения, а на воздушном судне. Тряска начинается внезапно — сначала лёгкая, как будто мы едем по стиральной доске, а потом по-настоящему жёсткая. Лампы мигают, стены вибрируют, где-то со звоном падает стакан. Я чувствую, как раковина подо мной ходит ходуном, и в ужасе вцепляюсь в рубашку Димы, чуть не отрывая ему воротник:

— МЫ СЕЙЧАС УМРЁМ! ДИМА-а-а, Я НЕ СОБИРАЛАСЬ УМЕРАТЬ ПОЛУГОЛОЙ В ДУБАЙСКОМ ТУАЛЕТЕ!

Дима, несмотря на спущенные штаны и бешеный пульс, реагирует неожиданно адекватно. Он обхватывает меня, прижимая к груди, закрывая собой от всего на свете. Его руки стальные, голос хриплый, но твёрдый:

— Всё нормально. Это турбулентность. Мы в порядке. Дыши, слышишь? Дыши.

Я вжимаюсь лицом в его плечо, чувствуя, как он целует мою макушку, и пытаюсь вспомнить, что такое дыхание. Тряска продолжается, кажется, целую вечность, а затем стихает так же резко, как и началась. Лампы больше не мигают, самолёт выравнивается. Из динамика доносится спокойный голос пилота:

«Уважаемые пассажиры, мы вошли в зону турбулентности, просим оставаться на своих местах и пристегнуть ремни. Приносим извинения за доставленные неудобства».

Слышу эти слова и медленно поднимаю голову. Дима смотрит на меня. Его лицо чуть бледное, но глаза сияют как-то даже весело. Я выдыхаю и выдавливаю из себя дежурный сарказм, потому что иначе просто начну истерически смеяться:

— Мы… ещё не сдохли? Как жаль.

Дима вдруг смеётся — громко, радостно, с облегчением. И снова тянется к моим губам, целует их, как будто это лучший поцелуй в его жизни:

— Уль, это была просто турбулентность. Мы в безопасности. А вот ты… — он ласково гладит меня по щеке. — Так сильно испугалась, моя тыковка.

Я должно быть выгляжу безумно, потому что в следующий момент меня бьёт током осознание. Я чуть не умерла в туалете самолёта, полуголая, с одним из братьев, а второй сидит там и ждёт нас.

Я резко отталкиваю Диму. Он, не ожидая толчка, отлетает назад и с глухим стуком бьётся спиной и головой о дверь кабинки. Его штаны всё ещё болтаются на щиколотках, а организм всё ещё не понял, что романтическая программа отменяется. Он смотрит на меня, хватая ртом воздух:

— Уль, ты чего? Я что-то не то сказал?

Я соскакиваю с раковины и начинаю лихорадочно приводить себя в порядок. Застёгиваю рубашку, но пуговицы не хотят попадать в петли, потому что пальцы дрожат. Я, наконец, шумно выдыхаю и оборачиваюсь к нему:

— Всё, Дима. У меня интимное настроение затерялось в турбулентности. Так далеко, что я даже по карте не найду.

Он открывает рот и закрывает, смотрит на себя, на меня, снова на себя. Его глаза округляются, когда он осознаёт, что стоит со спущенными штанами в туалете, а девушка его мечты вместо объятий поправляет блузку. В его голосе появляется настоящая паника:

— Уля, ты не можешь просто взять и уйти! Я в таком состоянии, сейчас лопну!

Я поправляю юбку, бросаю взгляд в зеркало (Господи, я выгляжу как после драки) и с максимально невинным видом подхожу к нему. На секунду я позволяю себе насладиться его растерянным лицом, потом быстро чмокаю его в щёку и пробираюсь к двери:

— Извини, милый, помоги себе сам. А мне надо срочно выпить шампанского от такого турбулентного стресса.

Дима, всё ещё в шоке, смотрит на меня с мольбой:

— Но… Уль, подожди… А как же я? Может, всё-таки ты не будешь обращать внимание на тряску и мы доделаем начатое?

Я открываю дверь и, обернувшись на пороге, добавляю с самой сладкой улыбкой:

— Дорогой, у тебя есть две руки, богатая фантазия и несколько минут до посадки. Уверена, ты справишься. Если что, я в кресле. Буду думать о твоём мужестве с уважением.

И я выскальзываю в проход, оставляя Диму в кабинке наедине с его неожиданным фиаско и расстёгнутой ширинкой. Уже отойдя на пару шагов, я слышу приглушённый стон:

— Ульяна… Я тебя всё равно люблю.

Я усмехаюсь и иду к своему креслу, молясь, чтобы Стасик ничего не понял. Но судьба, как назло, подкидывает мне его недовольную моську.

— Ты чего там так долго? — он ведёт бровями и скрещивает руки. — И чего это ты такая довольная?

— Стасик, милый, не все тайны можно раскрывать до свадьбы. Особенно те, которые происходят в туалете. Иди лучше Димычу воды принеси. Ему сейчас очень нужно остыть.

Стас смотрит на меня, потом видно он всё понимает и смотрит в сторону туалета, но я уже плюхаюсь в своё кресло, наливаю бокал шампанского и тихо хихикаю, глядя на облака за иллюминатором.

Ульяна. Сижу я значит в кресле, делаю глоток шампанского и пытаюсь убедить себя, что всё, что произошло в туалете, — это просто сон. Ну, или галлюцинация от перепада давления. Но щёки всё ещё горят, губы припухшие, а в ладонях до сих пор хранится воспоминание о том, как я тянула вниз его брюки. Ужас. Или восторг? Пока не решила.

Через десять минут в проходе появляется Димыч. Выглядит он так, будто его пропустили через центрифугу: волосы стоят дыбом, рубашка наполовину расстёгнута, на лице огромная надпись «страдание». Он бросает на меня короткий взгляд и аккуратно плюхается на своё место слева от меня. Справа, у окна, сидит Стас. Он уже весь извёлся, пока мы отсутствовали. Его глаза сузились в щёлочки, и он смотрит на Диму.

Стас цедит сквозь зубы, не повышая голоса, но от этого ещё страшнее:

— Ну что, Димыч, решил показать Ульяне своего дружка в туалете? Состоялась презентация? Или так и не смог его достать — места мало?

Дима дёргается, откидывается на спинку кресла и старается смотреть вперёд, но у него плохо получается:

— Стас, не начинай. Мы просто разговаривали.

— Разговаривали? — Стас усмехается. — А чего это вы оба такие красные вышли? Ты, Ульяна, вообще вылупилась из туалета как после бойни с цыганами. Причёска — гнездо для аиста, рубашка застёгнута неправильно, на щеке след от помады…

Я поднимаю глаза к потолку и мысленно считаю до пяти. Потом спокойно говорю:

— Стасик, дорогой, во-первых, это помада Димы, он неудачно поцеловал меня в щёку, когда мы падали. А во-вторых, если ты такой наблюдательный, может, пересядешь в хвост и будешь комментировать турбулентность для экстренных служб?

Дима не выдерживает и огрызается на Стаса:

— Слушай, ты, ревнивец доморощенный! Хочешь — заплачь. Я, между прочим, научился врываться к ней, когда она одна, глядя на тебя! Это ты у нас специалист по неожиданным появлениям в её личном пространстве. Теперь не нравится, когда кто-то использует ту же тактику?