Воровка меня замечает — и сразу окаменевает, будто её заморозили на месте. А потом — рванула к запасной двери, словно заяц от волка.

Я за ней, не отставая ни на шаг. Хватаю за запястье, прижимаю к стене.

— Куда намылилась, а? Возвращать‑то что‑нибудь планируешь? — гляжу на неё в упор, будто насквозь прожигаю, руку сжимаю так, что аж пальцы хрустят.

— Эй, мужик, я тебя в первый раз вижу! Отпусти, больно! — тянет она слащавым голоском, глазки строит. — Понятия не имею, о чём ты. Ты явно с кем‑то меня перепутал, честно‑честно!

— Тогда чего рванула, как угорелая? — ухмыляюсь я и брови свожу.

Достаю из кармана чёрную маску Бэтмена, сую ей прямо под нос:

— Это, значит, не твоё? А ну‑ка признавайся! И яйца наши верни, пока я добренький! — голос срывается на рык, чувствую, как кровь к лицу приливает. Так и подмываю чуть‑чуть её прижать и задушить, да только вокруг — народ, свидетели лишние.

— Ваши яйца? — заливается смехом, глаза искрятся. — Слушай, ты точно в себе? Может, у тебя раздвоение личности, ты сплит? Ты тут один так-то, — театрально заглядывает за моё плечо, — или с тобой невидимый дружок? Привидение, что ли? Может, это оно всё натворило, а ты на меня бочку катишь?

— Верни яйца, пока по‑хорошему прошу! — сжимаю кулаки, еле сдерживаюсь.

— Ой, да ладно тебе! — отмахивается рукой, ехидно ухмыляется. — Чего ты как маленький? У тебя денег — куры не клюют. Купи себе новые яйца, в чём проблема‑то?

— Я пытался по‑хорошему с тобой… — начинаю, но не успеваю закончить — вклинивается её тётушка.

— Дмитрий Григорьевич, не трогайте мою Ульяну! — всплескивает руками, смотрит умоляюще. Потом разворачивается к племяннице, брови сдвинула: — Улька, ну будь человеком, верни, что взяла! Не дури, а!

— А хочешь, я тебе бизнес‑план набросаю? «Яйца Макеева: эксклюзивная коллекция». Запустим франшизу — озолотимся! — тараторит девка не умолкая. — Да нету их у меня! Я их уже продала! — дёргает рукой, пытается вырваться.

— Она их на старом кладбище закопала! — выдаёт тётушка.

— Тётя, ну ты и предательница! — орёт девчонка и топает ногой. — тоже мне, родственница называется!

Не выдержав, хватаю рыжеволосую за талию и закинув на плечо, как мешок с картошкой иду к выходу.

— Отпусти меня, имбецила кусок! — вопит она, колотит меня по спине. — Ты что, совсем без тормозов?! Помогите, хулиганы увозят!

Тащу её к машине, не обращая внимания на её пинки и вопли.

— Сама виновата! — кричит ей тётушка и крестится. — Пожалуйста, только не делайте ей больно!

Открываю багажник, запихиваю её внутрь. Она молотит по стенкам, как сумасшедшая.

— Выпусти меня! Куда ты меня везёшь?! — орёт, стуча по крыше, будто барабанная установка.

— На пикник, — хмыкаю я. — Поедем, свежим кладбищенским воздухом подышим. Может, заодно и «пасхальные яйца» поищем, а?

Спустя полчаса подрулили к старому кладбищу. Вытаскиваю эту фифу из багажника, швыряю ей лопату:

— Ну что, воришка, показывай, где яйца зарыла? Копай давай! — стою, руки скрестил, с места ни на шаг.

— Чего сразу я?! — фыркает, брови вздёрнула. — У меня маникюр, между прочим! Ты что, не видишь? — и сама позу принимает: руки на груди, взгляд дерзкий, будто ей всё нипочём

— Копай, а не то сама тут останешься — закопаю по самые уши! — рявкаю так, что она аж подпрыгивает.

— Ну… это было где‑то тут… — бормочет, глазами по могилкам шарит, вправо кивает. — Или вон там… — голову влево поворачивает. — А может, вообще в той стороне? — уже сама себя спрашивает, плечами жмёт. — Темно было, не помню я! Тут всё на одно лицо… в смысле, на один крест.

— Тьфу ты, пропасть! — с досады плюю на землю, хватаю лопату, начинаю в землю яростно втыкать. — Давай соображай быстрее, а то терпение кончается! Может, хоть какой‑нибудь ориентир запомнила? Дерево с дуплом, памятник кривой?

А она вдруг — раз! — и в слёзы. Рыдает навзрыд, сопли‑слюни, всё как положено:

— Ну пожалуйста, не убивай! Я правда не помню, где закопала… Хотела чем‑нибудь место пометить, да забыла. Честно‑честно, я не специально! Может, это вообще не я? А просто сон такой был… страшный…

— Сон у неё! — рычу, лопату в землю вгоняю. — Ты мне тут сказки не трави. Вспоминай давай, пока я в себе. А то сейчас сам тебя в яму опущу — будешь знать, как чужие яйца по кладбищам разбрасывать.

Её рёв только усиливается — аж в ушах звенит.

«Тьфу, — мысленно сплёвываю я, — бабьи слёзы — самое мерзкое, что можно увидеть. Как наждаком по нервам».

— Да не собираюсь я тебя мочить, — цежу сквозь зубы, подхватываю лопату и закидываю в багажник. — Залазь в тачку. Будешь у нас гостить, пока мозги на место не встанут. И смотри у меня — без выкрутасов! Одно лишнее движение — пожалеешь.

Она мигом утирает сопли, будто и не ревела только что, и первой ныряет в машину. Едем молча. Кошусь краем глаза — её лапка тянется к дверной ручке. А через секунду дверь уже нараспашку — собралась сигануть на ходу, дурёха!

— Ты чё, совсем поехавшая?! — рычу, хватаю её за шкирку, дёргаю на себя, дверь захлопывается. — Я сказал: без приколов! — и сам не пойму как, пальцы почти эротично сами сжимаются на её шее. — Ещё один такой финт ушами — и…

Не успеваю договорить — в лицо как плеснули кипятком. Перцовый баллончик, чтоб его!

Глаза режет так, что хоть вой, в горле пожар, ни хрена не вижу. Машину заносит, я кручу руль как безумный, пытаюсь удержать её на дороге. Резко приструниваюсь к обочине и торможу. Наощупь шарю по салону — где вода?! Наконец нащупываю бутылку, начинаю промывать лицо.

— Ещё раз лапой за горло схватишь без спросу — и про свои яйца можешь забыть навсегда! Усёк?! — шипит она, голос ледяной, без тени смеха.

— Ты чё творишь, а?! — взрываюсь я, пытаюсь смыть эту дрянь с глаз, выливая всю воду на себя. — Неадекватная!

— Сюрпри‑и‑из! — растягивает она губы в ехидной ухмылке, рожу ещё в добавок кривит. — Неадекватная — это моя фамилия, понял, красавчик? Это мой фирменный стиль, так сказать. Прошу понять и простить.

Место дислокации «Поле чудес». Стасян.

После жёсткой ночки в одном ночном клубе заваливаюсь в дом к брату на «Поле чудес». Переступаю порог — и картина: двое его ребят замотанные в бинты, будто мумии. А братец сидит в гостиной, уставился в одну точку и хлебает коньяк прямо из горла.

— Чё, решил набраться в одиночку? — бросаю ему, плюхаюсь в кресло и окидываю взглядом помещение. — А где ваза? И чего твои бойцы так обмотаны — ты их что, по косточкам разбирал? И что с твоим лицом? — кошусь на его красные, будто варёные, глаза.